Как Синявский и Даниэль сформировали оппозицию

50 лет назад, в феврале 1966-го, был вынесен приговор писателям Андрею Синявскому и Юлию Даниэлю — их судили за то, что они передали на Запад свои произведения, не похожие на официальную советскую литературу и явно не имеющие шансов быть опубликованными на Родине. «Йод» выбрал интересные факты и поразительные цитаты из истории этого процесса и попытался понять, чему он нас научил.

Книги Синявского и Даниэля отправились на Запад вместе с «Доктором Живаго»

Цензура не позволяла писателям издавать свои книги в СССР и они нашли выход: помогла им дочь военно-морского атташе Франции Элен Пельтье-Замойская, с которой Синявский учился в университете. Элен вывезла рукописи за границу и их тут же начали издавать — она же, кстати, приняла участие и в передаче рукописи Бориса Пастернака «Доктор Живаго», только он за свое произведение получил, помимо травли на родине, Нобелевскую премию, а Даниэль и Синявский — годы тюрьмы.

Писателей «сдали» сотрудники ЦРУ

Сочинения Синявского и Даниэля выходили за границей под псевдонимами Абрам Терц и Николай Аржак, а о том, как они были раскрыты советскими органами госбезопасности, существует множество легенд. Однако самая популярная версия связана с зарубежным источником информации: по неофициальной информации имена писателей выдало ЦРУ — то ли для того, чтобы получить в обмен какие-то советские секреты (чуть ли не чертежи военной лодки), то ли чтобы переключить внимание общества с продолжающейся войны во Вьетнаме на преследование инакомыслящих в СССР.

Первой об аресте писателей сообщила THE New York Times

Первой об аресте литераторов, произошедшем в сентябре 1965-го, рассказали не советские газеты, а The New York Times — заметка была опубликована уже в октябре 1965 года, и вскоре писать об этом стали многие зарубежные СМИ. А «Правда» и «Известия» молчали еще несколько месяцев — впервые советские власти огласили свою позицию в 1966-м. Тогда вышла статья Дмитрия Еремина «Перевертыши», в которой Синявский и Даниэль именовались «отщепенцами» и «нравственными уродами», а книги их описывались так: «Всем содержанием своим они направлены на разжигание вражды между народами и государствами, на обострение военной опасности. По существу говоря, это выстрелы в спину народа, борющегося за мир на земле, за всеобщее счастье. Такие действия нельзя рассматривать иначе, как враждебные по отношению к Родине. Пройдет время, и о них уже никто не вспомнит. На свалке истлеют страницы, пропитанные желчью. Ведь история не раз подтверждала: клевета, какой бы гнусной и злобной она ни была, неизбежно испаряется под горячим дыханием правды».
С этого момента и началась травля писателей в СМИ. Вот лишь несколько цитат из открытых писем в «Известиях» и «Литературной газете».

«С гневом прочитали мы в „Известиях“ о пошлых, омерзительных писаниях А.Синявского и Ю.Даниэля. Они лакейски сочиняли „сенсационные“ книжонки и статейки на потребу буржуазным пропагандистам. Действительно, только чувство брезгливости вызывают грязные опусы этих нравственных уродов — специалистов по „темным проблемам“ жизни, пытавшихся осквернить все наше родное, святое, советское». (А. Людмилин, главный дирижер музыкального театра, народный артист РСФСР; М. Подобедов, писатель, член КПСС с 1920 года; П. Монастырский, главный режиссер Театра им. Кольцова, заслуженный деятель искусств РСФСР).

• 

«Что может быть дороже Родины? Она нужна человеку, как солнце, как воздух, как чистый родник, наполняющий грудь живительной силой, едва прикоснешься к нему губами… Было время, когда я могла потерять ее — мою Родину. Много лет уже прошло с той поры, но я и сейчас нет-нет да и возвращаюсь памятью к тем страшным дням, когда Латвия стонала под игом фашистских оккупантов. <...> Именно в те страшные дни я особенно глубоко поняла: самое дорогое, что есть у человека — это Родина! Надо думать, что советское правосудие воздаст преступникам по заслугам. Но самым тяжким наказанием для них явится презрение, гнев советских людей, чей светлый день не в силах омрачить никакие синявские и даниэли!» (З. Гулбис, агроном Межотненской селекционной станции, Бауский район, Латвийская ССР)

«Рука не поднимается воспроизвести то, что смог написать Терц о коммунизме и марксизме. Вот образец его писаний: „Обезьяна встала на задние лапы и начала триумфальное шествие к коммунизму“. И это сказано о величайшем мировом движении, в котором участвовали люди чистого и отважного сердца — от Бабёфа до Ленина, от Фурье до Фучика! <...> А русский народ… Он тоже оклеветан Терцем. Для академической истории советской литературы Синявский написал раздел о литературе Отечественной войны. В произведениях „Русский характер“ А.Толстого, „Русские люди“ К.Симонова он отмечал „возросшее в годы войны национальное самосознание русского народа“. В рассказе же „В цирке“ Терц уверяет зарубежного читателя, что „русскому всегда главное — фокусы и чудеса“. И если коммунизм представлен Терцем как идеал вставшей на задние лапы обезьяны, то народ, строящий коммунизм, изображается в повести „Любимов“ диким, беспробудно пьяным. Ему все равно, во что верить: в леших, колдунов, в царя или в коммунизм. Терц клевещет не только на советского человека, — он клевещет на человеческую природу, на все человечество». (18 подписей профессоров, преподавателей МГУ)

ГЛАВНЫМ ОБЛИЧИТЕЛЕМ ПИСАТЕЛЕЙ СТАЛ МИХАИЛ ШОЛОХОВ

Михаил Шолохов, тогда только получивший Нобелевскую премию и ставший фигурой большого масштаба, осудил писателей и их зашитников с трибуны трибуны съезда КПСС. Вот цитата из его пламенной речи: «Мне стыдно не за тех, кто оболгал Родину и облил грязью все самое светлое для нас. Они аморальны. Мне стыдно за тех, кто пытался и пытается брать их под защиту, чем бы эта защита ни мотивировалась. <...> И еще я думаю об одном. Попадись эти молодчики с черной совестью в памятные двадцатые годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи Уголовного кодекса, а „руководствуясь революционным правосознанием“, ох, не ту меру наказания получили бы эти оборотни! А тут, видите ли, еще рассуждают о „суровости“ приговора. Мне ещё хотелось бы обратиться к зарубёжным защитникам пасквилянтов: не беспокойтесь, дорогие, за сохранность у нас критики. Критику мы поддерживаем и развиваем, она остро звучит и на нынешнем нашем съезде. Но клевета — не критика, а грязь из лужи — не краски из палитры художника!».

ОБЩЕСТВЕННЫМ ОБВИНИТЕЛЕМ НА ПРОЦЕССЕ БЫЛ ОТЕЦ ДАРЬИ ДОНЦОВОЙ

Аркадий Васильев, отец писательницы Дарьи Донцовой, в ту пору был известным автором, членом редколлегий журналов «Крокодил», «Москва», «Огонек» и секретарем парторганизации Союза писателей. На процессе он выступал общественным обвинителем и полностью соглашался с тем, что Синявский и Даниэль «распространяли клеветнические измышления, порочащие советский государственный и общественный строй». После этого его имя Корней Иванович Чуковский внес в список тех, кому он категорически запрещает приходить на свои похороны.

ЛУЧШИЙ УЧЕНИК СИНЯВСКОГО — ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ

Андрей Синявский преподавал в школе-студии МХАТ советскую литературу — Высоцкий тогда был студентом, и несмотря на разницу в статусе, они много общались. Высоцкий приходил в дом к преподавателю и его жене Марии Розановой, чтобы поиграть на гитаре и спеть песни, а те записывали их на громоздкий магнитофон «Днепр-5». Мария Розанова позже рассказывала, что, когда Синявского арестовали, Высоцкий пришел, снял гитару со стены и спел «Говорят, арестован добрый парень за три слова…». Позже он написал и стихотворение о суде: «Вот и кончился процесс, не слыхать овацию…» — в России оно впервые было опубликовано в 1992 году, после того как дело Синявского и Даниэля пересмотрели и объявили, что в нем отсутствовал состав преступления.

ВОЙТИ В ЗАЛ СУДА МОЖНО БЫЛО ТОЛЬКО ПО БИЛЕТАМ

Процесс фактически был закрытым — власти делали все для того чтобы информация о нем не просочилась в прессу, особенно зарубежную. Попасть на заседание можно было только по «пригласительным», как бы иронично это ни звучало, а выдавались эти билеты с благословения КГБ. Иностранные журналисты на процесс не допускались, та же участь ждала и советских писателей, выступавших на стороне подсудимых. Допустили в зал суда только жен Синявского и Даниэля. Обоих писателей осудили по статье 70 УК РСФСР «антисоветская агитация и пропаганда» — Даниэля на 5 лет лагерей, Синявского — на 7. Но и на этом жертвы процесса не закончились: после его завершения правозащитник Александр Гинзбург составил «Белую книгу», в которой были собраны все документы, статьи и прочие письменные свидетельства, имеющие отношение к процессу. В январе 1968-го его за это приговорили к пяти годам лишения свободы, помогавшего в составлении Юрия Галанскова — к семи годам, автора одного из текстов Алексея Добровольского — к двум, а машинистку Веру Лашкову — к одному году лишения свободы.

СИНЯВСКИЙ И ДАНИЭЛЬ КАК ПОВОД ДЛЯ ДИССИДЕНТСТВА

Дело Синявского и Даниэля стало громким политическим процессом. В поддержку несправедливо осужденных писателей высказывалось огромное количество представителей тогдашней творческой интеллигенции: Бэлла Ахмадулина, Булат Окуджава, Андрей Тарковский, Варлам Шаламов, Илья Эренбург, Корней и Лидия Чуковские, Юрий Нагибин, Лилиана Лунгина, Игорь Кваша и многие другие. Резонанс вскоре вышел за пределы творческого круга, и начались общественные выступления в защиту осужденных писателей. 5 декабря 1965 г., в День Конституции СССР, в Москве на Пушкинской площади состоялась акция в поддержку Синявского и Даниэля, получившая впоследствии название «Митинг гласности». На площадь вышло около 200 человек, требующих открытости судебного процесса над писателями — эта демонстрация стала первой сугубо политической в послевоенном СССР, именно с ней связывают расцвет диссидентства в стране и именно от этого события ведут отсчет жизни правозащитного движения. Некоторых участников тогда исключили из институтов, некоторых — просто «проработали» на партсобрании, а в уже через полгода в уголовный кодекс страны была внесена новая статья: «Организация или активное участие в групповых действиях, нарушающих общественный порядок» — участникам демократических акций она обещала три года лишения свободы.