Японский бог

Нептун мирового пролетариата

…Дай и фонтану отдохнуть!
Козьма Прутков

По прошествии веков и тысячелетий историки и источниковеды грядущего, рассматривая дошедшие до них наскальные фотографии и видеокадры Петербурга начала XXI века от Рождества Христова, непременно заметят существование громадных бронзовых статуй человекоподобного существа, совершенно лысого, но с клиновидной бородкой, размахивающего правой рукой. Характерной особенностью этих скульптур является то, что они устанавливались в окружении громадных фонтанных композиций, целиком занимавших крупные городские площади. Такая внятная типологическая особенность подобных комплексов будет однозначно воспринята исследователями как свидетельство их принадлежности к широко распространенному в это далекое время культу некоего божества водной стихии. Известно, что богом морей и океанов почитался по древней традиции римский Нептун или греческий Посейдон. В XVIII и в начале XIX века любили, правда, еще и аллегорические изображения рек — Волхова там или Днепра. Но этот — явный БОГ, и очень могущественный, раз ему предназначалась не струйка какая-нибудь, как петергофской «Неве», а целые площади фонтанов. Может, какой-нибудь посторонний, например, японский бог, затесавшийся на берега Балтики в процессе азиатской экспансии, вместе с суши-барами и китайскими «жемчужинами».
Впрочем, некоторые высококачественные изображения, может быть, и позволят ученым разобрать на постаментах имя таинственного божества — ЛЕНИН. Что за ленин, почему ленин — это уже загадка для всяких палеографов и этимологов будущего — пусть допытываются. Мы же вернемся в настоящее время.
Если отбросить шутки, перед нами — загадка другая. С какой это стати оба наиболее значимых памятника вождя мирового пролетариата стали предметами посягательства фонтаностроителей, да и какого! — На средства, потраченные для устройства кратковременных в нашем климате водяных потех, можно было бы решить пару каких-нибудь действительно насущных транспортных или градостроительных проблем, которых хватает в нашем городе. Надо сказать, что оба памятника Ленину — и на площади его имени перед Финляндским вокзалом, и на Московской площади перед ленинградским Дворцом Советов — дались городу нелегко. Но зато оба они и с художественной, и с градостроительной точки зрения оказались знаковыми для своего времени и хотя бы уже потому приобрели непреходящее значение как явления культуры. Здесь надо отбросить политические амбиции. Ведь мы не задумываемся, изваяниями какого фараона являются колоссы Мемнона в Египте и, в отличие от пушкинского Евгения, не слишком негодуем на злодеяния Петра, восхищаясь Медным всадником.
Памятник перед Финляндским вокзалом стал одним из первых крупных городских монументов вождю Октябрьской революции, воздвигнутых в России. В нем на редкость удачно пересеклись петербургская классическая традиция (вспомним фигуру Суворова на цилиндрическом постаменте, близко повторенную теми же Щуко и Гельфрейхом в памятнике перед Смольным), линия так называемого революционного романтизма и элементы если не конструктивизма, то супрематизма в его пластической ипостаси («архитектоны» Малевича и «контррельефы» Татлина). Надо сказать, что В. А. Щуко нельзя причислить к апологетам конструктивизма. Но в 1920-х годах он отдал дань и экспрессии, и обобщенным формам, и открытым конструкциям — применительно к театральным декорациям, над которыми увлеченно работал после революции. Не случайно в соавторы они с В. Г. Гельфрейхом привлекли не академического скульптора, а театрального лепщика-бутафора С. А. Евсеева, который, как видим, прекрасно справился с поставленной перед ним задачей. Яркая театрализация, броская игра форм, балансирующих на грани равновесия, сочетание условного обобщения с иллюстративной точностью (в пластике фигуры, в изображении амбразуры броневика) обеспечили выдающиеся достоинства этого коллективного произведения именно как городского монумента. Однако первоначальная постановка памятника на площади перед старым вокзалом, обращенным главным фасадом в глубину Выборгской стороны, не раскрывала в полной мере его градостроительные возможности. Лишь реконструкция вокзала после войны, создание новой площади перед ним, перенос памятника на предневскую эспланаду обнаружили его подлинную значимость. Он оказался способен выдержать этот пространственный размах, не потерялся в нем, обрел новую силу и выразительность.
В создании ленинского монумента перед Дворцом Советов ведущая роль, казалось бы, принадлежала скульптору. М. К. Аникушин навсегда вписал свое имя в пантеон петербургских мастеров искусств как автор памятника Пушкину перед Русским музеем. На самом деле художественные достоинства многих его творений неоднозначны. Но что всегда подкупало в его произведениях — так это потаенный лиризм, который как бы втихаря противостоял официозу у этого официально вознесенного деятеля искусства так же, как, к примеру, в творчестве Георгия Свиридова или Ярослава Смелякова. Собственно, за недостаток монументализма в балетном воплощении образа Ленина, с его мускулистым торсом, словно бы танцующего на тоненьких щиколотках, мы и бранили тогда новый памятник, установленный в конце 1960-х годов. Ругали и пьедестал, нарисованный В. А. Каменским, косо выскакивающий из гранитного мощения без всякого постамента или цоколя, долженствующего подготовить его наклонный взлет. Помню, как, осмотрев по дороге в академию новый «шедевр» Каменского, возмущенно ругал его в разговоре со своим учителем, Барутчевым.
— Да, да, голубчик, — терпеливо выслушав меня, отвечал Армен Константинович. — Мы говорили ему… — И на его добром, усталом лице появлялось выражение безнадежности.
И все-таки это было свершение. Задуманный как новый центр Ленинграда, которому предлагалось развиваться в южном направлении, после войны Дворец Советов, законченный в 1940 году вплоть до драгоценной отделки интерьеров, был заброшен Смольным и отдан на растерзание «номерным организациям». И пространство перед ним оставалось «никаким». А ведь задумано все было очень роскошно. Уже и после Л. А. Ильина, создателя того генерального плана Ленинграда тридцатых годов, который и определил линию дуговой магистрали «от Невы к заливу» — Народной — Ивановской — Славы — Типанова — Ленинского, — Н. В. Баранов детально проработал этот узел перед Дворцом Советов. Собственно, и дома нужные были после войны построены. А площади как таковой не было. И вот, когда к 50-летию Октября установили памятник Ленину, создали сквер, все замостили и «благоустроили» — получилась, может быть, и не очень нужная народу, но градостроительно значимая площадь на пересечении двух громадных магистралей.
Прошло время, страсти утихли, анекдоты о том, куда призывает идти аникушинский Ильич — в гастроном или в другое место, — забылись. И стало видно, что и с масштабом, и с динамизмом, и с выразительностью монумента авторы попали в точку. Такова эта площадь с ее размахом, что иначе ее и не возьмешь.
Вот так трудно, десятилетиями, в поисках, в драматических неудачах и радостных находках создавались эти два градостроительных ансамбля, в которых памятникам Ленину была отведена ключевая роль. Поэтому такое омерзение вызывает глупое, ненужное, походя сделанное «обводнение» этих площадей. Мерзко настолько, что к «финляндскому» Ильичу я даже и не подхожу, хотя и живу недалеко. А вот через Московскую площадь периодически ходить приходится. И всякий раз удручают нечеловеческие масштабы человеческой глупости. Ведь создатели сего живут в нашем городе. Знают ведь, как быстротечно наше «северное лето — карикатура южных зим». И что же, — большую часть года неосмысленно расковырянная поверхность с ямами, рвами и буераками из бетона и полированного гранита, с какими-то настилами и трубами в глубине пустых и непонятных бассейнов, имеющих вид свалки, несмотря на укрытия из цветной пленки, которые делают их еще более мерзкими, — предстает взорам прохожих. Разве такого рода композиции способны украсить наш город? Я уж не говорю о них как об источниках повышенного травматизма и среди отчаянных скейтбордистов, скачущих по гранитным граням, и среди ни в чем не повинных прохожих, скользящих зимой по косым, полированным обледенелым отмосткам.
Но где же причина этого безобразия, помимо гордыни, амбиций, стяжательства и прочих пороков, присущих заказчикам и творцам этих водных феерий? Дело в том, что отношения человека с пространством неоднозначны и изменчивы. Это хорошо показал Г. З. Каганов в своей замечательной книге «Образы Петербурга». Бывают периоды в истории культуры (обычно это периоды торжества рационализма), когда она, культура, тяготеет к аскетизму, к чистоте линий. Тогда пустота, свобода пространства в чести. Так было в эпоху классицизма, когда создавались бескрайние площади, порою страшноватые, особенно зимними ночами, как у Гоголя в повести «Шинель». Такой запечатлели Театральную площадь графики и живописцы той поры. Мне кажется, именно через нее пробирался Акакий Акакиевич из центра в свою Коломну.
Гоголь уже смотрит на эту площадь критическим оком. А вся вторая половина XIX века отмечена нарастающей агарофобией. Каганов пишет, что даже в быту туники ампира сменили пышные юбки, возрожденные кринолины и турнюры. Человек стремится занять как можно больше места в пространстве. Раньше строгая александровская мебель жалась по стенкам, оставляя центр кабинета свободным. Теперь резные письменные столы на пузатых ножках громоздятся посредине. Гостиные набиты пухлыми диванами и креслами, будуары — пуфами и викторианскими ложами. Повсюду бархат с кистями и помпонами, бездна картинок и фотографий по стенам, на столах, столиках и этажерках. Аналогично изменяется и городская среда. Ту же Театральную площадь заполняют зрелищные здания, которые лезут, как гриммовская каша из волшебного горшочка. Там, где нет домов, на площадях разводят сады и парки, ставят смешные монументы вроде Глинки, который вот-вот пустится плясать трепака, или Николая Николаевича на Россинанте. Задняя Биржевая площадь стала ненужной, там построили клинику Отта, заполнив и засадив ее всю. Бескрайние когда-то пространства городских площадей превращаются в тесные проезды.
Конструктивизм возродил понимание значимости больших пространств и передал это качество по наследству тоталитарным культурам, у которых, впрочем, отношения с пространством были сложнее, поскольку громадные площади и залы были необходимы (поучительное зрелище — Актовый зал МГУ, где сидящие в партере сливаются в людские массы с точки зрения персон, вознесенных в президиум), а в то же время хотелось и бархата, и пуфиков, и, как вы помните, всяческих «Луев».
Ну а ныне что ж? Нынче хаос. Когда агарофобия сочетается с редкостным падением всяческой культуры, а ценится сами знаете что — удивляться не приходится. Конечно, утешительно, что о наших проблемах все можно прочесть у Лескова, Гончарова, Салтыкова-Щедрина, а также у Толстого и Достоевского и даже в «Сатириконе» у Петрония. И все же по пути через Московскую площадь или площадь Ленина нет-нет да и вырвется из скорбно сомкнутых уст: «Японский бог!»

Михаил МИКИШАТЬЕВ, архитектор
Фото Михаила МАСЛЕННИКОВА