«Контрики». Часть первая

Владимир Ефимович Кремнев и его жена Ирина Павловна – бывшие узники ГУЛАГа. Владимир был осужден в 1943 году как контрреволюционер на восемь лет, его жена, пережившая немецкую оккупацию и концлагеря, по возвращению в СССР получила в 1946-м пять лет «за восхваление немецких порядков». Владимир свой срок заключения отбывал в ИТК-6 Омска. Ирина сидела в лагерях Дальстроя. Познакомились они в Томске в 1978 году. Первая жена Владимира умерла после тяжелой болезни в 1975 году, а первый муж Ирины Павловны отказался от нее, когда ее посадили. Первая часть их воспоминаний публикуется в рамках проекта «ХХ век. Очевидцы».

Фото: Владимир и Ирина Кремневы

Владимир Ефимович Кремнев родился в 1902 году в деревне Озерки Кузнецкого уезда Томской губернии в семье крестьянина. Учился в Томском технологическом институте, получил профессию инженера. Пред арестом работал начальником цеха паровозоремонтного завода в г. Омск, преподавал в электромеханическом техникуме.

Арестован 1 декабря 1942 года, в марте 1943-го приговорен по ст. 58-10 УК РСФСР (контрреволюционная агитация) к 8 годам лагерей и 5 годам поражения в правах. Свой срок заключения отбывал в ИТК-6 Омска, созданной в августе 1943-го на базе гаражей ликвидированного Омлага. В течение месяца гаражи были переоборудованы под цеха. В сентябре 1943 года производство приступило к выпуску спецтары под мины. Эту продукцию исправительная колония выпускала до окончания войны. Владимир Кремнев был из лагеря освобожден в декабре 1950-го. После освобождения Владимир Кремнев работал начальником технического отдела Славгородского моторо-ремонтного завода (1950-1954 годы), главным технологом Бийского ремонтного завода (с 1954 года). Реабилитирован в 1956-м. С 1976 года жил в Томске. Увлекался в течение 40 лет фенологией, пел в хоре ветеранов до 90 лет. Умер 25 марта 2002-го на сотом году жизни.

Фото: Владимир Кремнев (справа). Томск. 1920-е

Перед арестом. 1930-1941 годы

На Омский паровозновагонный ремонтный завод я поступил после окончания Томского технологического института в феврале 1930 года. Сначала работал в должности мастера в механическом цехе. Затем стал преподавать техминимум рабочим и в вечернем механическом техникуме при заводе.

В начале 30-х годов обедали прямо в цехе. В пролете между станками устанавливали столы. Суп приносили в бачках и разливали по тарелкам. А потом организовали отдельную столовую Нарпита, там обедали и посторонние посетители. На тарелках была надпись «украдено в Нарпите». А когда я ездил в Москву в 1933 году, будучи председателем научного инженерно-технического общества на заводе, на 1-й Всесоюзный съезд этого общества железно- дорожного транспорта, то в буфете была надпись: «Просьба из буфета посуду не выносить. Замеченные будут штрафоваться». Вот так было.

Из цеха я затем был переведен в отдел рационализации, где руководил группой механических цехов, затем бюро рационализации и изобретательства, и, наконец, стал начальником отдела рационализации. Я был в курсе всех производственных процессов. <...> После ликвидации отдела рационализации директор завода Николаев Л. А. предложил мне поработать в колесном цехе. Цех нуждался в налаживании правильной технологии, и нужно было освоить три специальных установленных импортных станков: немецкий «Шмальц» по расточке бандажей, «Гегенщайт» - по обточке бандажей паровозных колесных пар, и итальянский «Черутти» - по обточке и шлифовке шеек колесных вагонных пар.

Старое фото Омска

<...> Однажды недалеко от Омска на одном разъезде было большое железнодорожное крушение. Поломалась ось. Колесная пара была выпущена из ремонта Омским вагонным депо. Предъявлялось обвинение мастеру, выпустившему из ремонта эту пару. Была назначена техническая экспертная комиссия. Я был председателем. Члены комиссии: замначальника вагонной службы инженер Коваленко, начальник колесного цеха депо инженер Мельников и ревизор инженер Смирнов. Увидев, что ось поломалась по трещине усталости металла, расположенной под ступицей с внутренней стороны, которую обнаружить было невозможно, я составил соответствующий акт в невиновности мастера. Коваленко и Мельников акт подписали, а Смирнов нет, он написал другой акт, мне не известный.

На собрании я сообщил, что мастер в этом происшествии не виноват, так как колесная ось от длительной эксплуатации получила трещину усталости, которую при существующих технических условиях обнаружить нельзя. Вслед за мной выступил работник НКВД со шпалами в петлицах и заявил, что председатель Кремнев поступил неправильно, неверно подошел к рассмотрению этого вопроса.

«Вот у меня есть заключение инженера Смирнова, он ясно пишет, что в этом цехе нарушаются технические условия, в цехе беспорядок, всюду грязь, валяются пакля с мусором и т. д. Отсюда и брак выпущенных из ремонта колесных пар».

Я еще раз взял слово и сказал: «Перед комиссией ставился вопрос – виновен ли мастер, выпустивший эту колесную пару из ремонта, а не про общую обстановку в цехе. Здесь нас находится на совещании 20 человек, и ни один не укажет, как можно было обнаружить эту трещину. А если так, то как можно обвинять мастера». Меня отстранили от участия в комиссии – назначили председателем другого товарища при прежнем составе комиссии. Я хорошо был знаком с инженерами Коваленко и Мельниковым и после совещания сказал им: «Неужели вы, видя, что мастер не виноват в выпуске этой колесной пары с трещиной усталости, напишете, что виноват?». Позже они свои показания изменили. Но через некоторое время до меня дошли сведения, что за эти крушения признали виноватым начальника разъезда, на участке которого произошло крушение. Нашли зазор в станках рельсов больше допустимого, в результате был толчок и ось сломалась. Его осудили на 10 лет.

Директора завода Николаева арестовали как «врага народа» /это бывший-то красный партизан/. На его место заступил новый на заводе человек – инженер Вильямов Иван Адамович. Человек энергичный, знающий дело, решительный, по характеру вспыльчивый, но умеющий вовремя себя сдержать и переходить на деловой тон в разговоре.

Колесный цех работал очень напряженно. Аварии и крушения на транспорте были не редкие. Арестовали начальника колесного цеха Мачульского паровозоремонтного Омского завода как вредителя. Суд приговорил Мачульского Л. И. к 10 годам заключения в лагерях, а заместителя его Перебейнос Григория Макаровича к трем годам ИТЛ. Цех остался почти без руководства.

Через несколько дней, когда я был в приемной директора, мне секретарь директора Мария Тимофеевна говорит: Владимир Ефимович, скажите спасибо Ивану Адамовичу. — За что же спасибо? — Вчера приходили из НКВД вас забирать, а он отстоял, говорит: «Нельзя его убирать, на нем одном сейчас держится цех». — Так что судьба меня еще с 1935 года пощадила.

<...> В бытность мою председателем бюро ИТС секретарем парткома был товарищ Таран. Вот он однажды вызвал меня и спрашивает: — Как у тебя, Кремнев, обстоят дела с арестованными ИТР? - Я не знаю, т. Таран, что с ними делать. — Их надо исключить из секции. — Так как же я их исключу, если не знаю, за что взяли. Может быть, разберутся и освободят. — Нет, надо исключить как репрессированных врагов народа. — Так какие же это враги. Они здесь выросли и работали всю жизнь, и их дети уже здесь работают. — Надо исключить. — Ну, хорошо, я сделаю так — напишу — исключить как репрессированных врагов народа человека 3-4, а всех перечислять не буду, неудобно даже, на одном заводе много человек – врагов народа, а карточки переложу. — Ну, так и сделай.

Я так и поступил. Не прошло и трех недель — убрали самого Тарана как врага народа. Потом мне поручили начать работать с новыми импортными станками. Я иностранные инструкции к станкам заменил своими. Подобрал рабочих, часть из старого цеха. Занимался с каждым индивидуально. Главному инженеру Чистаховскому я заявил, что надо приступить к изготовлению своих резцов по приложенным образцам, которые сохранить как эталоны.

«Все в свое время будет сделано», — сказал главный... Снова и снова напоминаю ему об этом. Но вижу, что время идет, образцовые резцы изнашиваются, а мы своих не делаем. Я тогда пишу статью в газету «Омская правда», где освещаю волнующий меня вопрос. Там я остро, без всяких сглаживаний, говорю, что на мои неоднократные обращения товарищ Чистаховский никаких мер не принимает. После появления моей статьи он приходит в цех и восклицает: Э! Я думал, кто это пишет. А это, оказывается, Кремнев пишет. — Федор Федорович, я много раз с вами говорил, но инструмент все таки не делается.

На следующий день в цехе появился работник техотдела, начал готовить чертежи резцов. Был дан заказ инструментальному цеху. Дело сдвинулось с мертвой точки. Ну, думаю, дело пошло, теперь уже не остановишь.

Пошел уже 1937 год. И вот однажды меня вызывают в областное НКВД. Являюсь в кабинет, где сидит полный человек со «шпалами» в петлицах. — Садитесь, — сел. Первый грубый вопрос: кто отвечает за пуск нового паровозоколесного цеха? — Я. — Так отвечай! – В чем дело? — Почему не используется мощность станков? — Потому что не изготовлены еще свои резцы. — А почему не изготовлены? — Я много раз говорил главному инженеру, но этот вопрос долго не продвигался. — Надо делать, а не говорить. — Я не только говорил, но и писал в «Омской правде». — Писал? Есть статья? — Есть дома. — Принеси мне ее завтра. — Я привез. Он ее начал читать и подчеркивать красным карандашом. А потом сказал: вы свободны, поезжайте домой. Второй раз судьба пощадила меня.

На заводе сменилось еще два директора – Другак Иван Васильевич и Ильинский – оба были тоже арестованы органами НКВД как враги народа. По несколько раз сменялись из-за репрессий почти все начальники цехов – кузнечного, литейного, механического, паровозосборочного, вагонных – пассажирского и товарного, электросварочного, инструментального, мастера и много рабочих.

Однажды было собрание ИТР завода. Помню, все собравшиеся были в плохом настроении. Выступил секретарь парторганизации сборочного цеха Макаров: «Вот, товарищи, вчера арестовали начальника паровозосборочного цеха Иваненко Самуила Ивановича, он разоблачен как враг народа. Надо сильнее взяться за устранение их из наших рядов. Я уже пять человек разоблачил как врагов народа. Вот здесь сидят некоторые. Сегодня они товарищи, а завтра будут разоблаченные враги народа. Будем бдительны, товарищи».

Надо только понять, какое было душевное состояние у всех присутствовавших.

С 1930 года и вплоть до 1940-го очень много сменилось на заводе руководящих технических кадров, начиная от директора завода Шульце Е. В., Николаева Л. А., Вильямова И. А., Ефремова А. Ф., Ильина, Другак И. В., начальники цехов: кузнечного – Ярошевич, Колесов; котельного – Титов, Некряченко, сборочного – Пархоменко, Иваненко С. И., Зеленский Ф. М., механического – Зеленова В. Н., Кржевинский, Виллам и много-много других. А сколько было хороших инженеров и техников из цехов и отделов заводоуправления, лишились многих мастеров, хороших кадровых рабочих. Все это не могло не отразиться на работе нашего коллектива. Нарушился сложившийся ритм. Не стало хватать то материалов, то инструмента, запасных частей, нарушился нормальный ход работы. Завод не стал выполнять план. Я в это время работал в механо-перегоночном цехе. У нас вышли все шлифовальные круги, нечем стало расшлифовывать детали кулинского движения и много других деталей. С приходом к руководству директора Черемухина Н. Г. как-то приостановилась утечка кадров. Это уже было перед самой Отечественной войной или в начале ее.

<...> Летом 1940 года мне вручили две толстые папки – дело четырех осужденных в 1937 году и отбывающих наказание в заключении. Мне поручили дать заключение по поводу обвинения во вредительстве главного инженера отдела капитального строительства Тароватова Василия Ивановича, кроме него, были одновременно по одному делу осуждены директор завода Ильин, начальник производственного отдела Могилин и секретарь парторганизации сборочного цеха Алябьев.

Тароватов обвинялся как руководитель троцкистской группы и вредитель. Во вредительстве ему приписывалось девять пунктов. Из них особенный – не доведение до конца оборудования по центробежной отливке втулок для поршневых и золотниковых колец паровоза. Все девять пунктов я с него снимал, не находил его вины, кроме последнего пункта, где при монтаже вертикальных цилиндрических баков для хранения горюче-смазочной жидкости расстояние между баками было небольшое, тесное для прохода человека, что опасно при пожаре. Объяснил это его халатностью – он подписал эскиз установки баков без указания размеров. Когда я весь этот материал принес в НКВД, то мне сотрудник /вероятно, это был следователь/, прочитав мое заключение, сказал: Вы что, адвокатом являетесь? — Нет, не адвокатом, я хорошо знаю производство и пишу то, что соответствует действительности. Тароватов поступал и действовал правильно. Никакого злого умысла у него не было. — А вот инженер Миронов другое пишет. Он сообщает, что задержка изготовления и пуска оборудования для центробежной отливки втулок золотниковых и поршневых колец произошла по вине Тароватова. — В данном случае нельзя считаться с Мироновым, так как он начальник чугунно-литейного цеха и в его цехе заторможено изготовление этого оборудования. Боясь, что его тоже могут обвинить, он и пишет, что Тароватов виноват, а сам-то он тоже не знает,

почему произошла задержка.

При мне привели Тароватова. Вижу, что это уже не тот Тароватов. Прежде ходил грудь вперед, а теперь согнулся, руки позади, обросший бородой, лицо худое, бледный. Вот, думал я, что из него сделали четыре года лагерей. Следователь дал ему прочитать мое заключение. Во время чтения он несколько раз глубоко вздыхал. Очевидно, от волнения, ведь надо понять это чувство, когда снимается с него чудовищное обвинение в умышленном вредительстве. Затем он расписался в прочтенном и его увели. Из этих двух толстых папок я прочел из показаний на суде:

Тароватов: граждане судьи, как хотите, судите меня. Я на этих товарищей подписал неправду. Нигде мы с ними не собирались и не было у нас троцкистской группы. Я подписал потому, что меня били наганом по голове. Ильин – бывший директор завода: я подписал протокол потому, что меня сильно били и сломали мне два ребра. Алябьев: меня взяли за волосы, поставили в угол и били головой о стену, и у меня из носа и изо рта пошла кровь.

Не знаю, что о других и кто еще писал экспертизу или нет, но на вторичном суде их оправдали.

Весной 1941 года меня вызвали в контору сборочного цеха. Прихожу. Сидят два человека в штатских костюмах, оба лет под тридцать. — Товарищ Кремнев, это мы вас пригласили. — А кто вы будете? — Мы сотрудники НКВД. Мы знаем, что вы хороший инженер, авторитетный, общественник хороший, мы над вами много поработали. Помогайте нам в работе. — Пожалуйста, если в чем могу быть полезным. — Поэтому давайте заключим с вами соглашение.

Я подумал, что им нужен инженер для консультации по техническим или экономическим вопросам, с которыми я справлюсь. И если кто-то не виноват, так я не напишу, что виноват. Я сумею всегда разобраться, и в этом я был твердо уверен. Стал подписывать соглашение, а мне говорит одни из них, что вы будете подписывать документы фамилией Андреев. — Почему Андреев, я Кремнев и за свою работу я отвечаю. Я иду работать к вам официально, и за свою работу я буду подписывать свою фамилию – Кремнев. — Нет, у нас так не положено, вы будете подписывать Андреев. – Ну, раз так нужно, пусть будет Андреев.

А я представлял свою работу в каких-нибудь комиссиях, экспертизах, в которых я уже неоднократно участвовал. Да и прошедшее дело с Тароватовым меня в этом убедило. Один из этих товарищей сказал: Моя фамилия Корнев, вы будете работать со мной. Встретимся мы с вами у киоска около виадука завтра в пять часов дня, приходите вовремя.

Пришел я к киоску, еще не было пяти часов. Я всегда прихожу на работу раньше срока – и на всевозможные занятия, заседания и собрания. Стою уже больше часа, но Корнев не является. Мимо меня идут с работы мои товарищи. Останавливаются: Вы что здесь стоите, Владимир Ефимович? — Мне назначил встречу один сотрудник НКВД, но почему-то его нет. — Ах, вот как, — и с удивленными глазами, не задерживаясь, быстро уходили от меня.

Я продолжаю открыто стоять. Прошло около двух часов. Он так и не явился. Я возвратился домой. Квартира моя была близко. Советуемся с женой по поводу происходящего. Приходим к выводу, что работа, которую проектируют мне сотрудники НКВД, это не экспертизы и консультации по техническим вопросам, а просто надо быть доносчиком-клеветником. Встретился я с Корневым несколько месяцев назад. На площадке, куда поступили эвакуированные металлообрабатывающие станки. Какая неожиданная неприятность. Я сразу же пошел с этой площадки, чтобы только с ним не говорить. Но он тотчас же направился за мной и кричит, чтобы я подождал его: Мы в прошлый раз с вами не встретились, теперь встретимся, - и указал время и место встречи. — Товарищ Корнев, я не могу выполнять эту работу. Днем я работаю в цехе, вечером преподаю, а ночью готовлюсь к следующим занятиям. Кроме того, у меня нездоровые ноги, я не могу много ходить, а ваша работа, я вижу, требует много ходьбы. — Так что, вы отказываетесь от работы? —Да, я не смогу выполнять ваши поручения. — В так случае завтра в 12 часов дня явиться в НКВД. — Хорошо, приду.

Здание НКВД, город Омск

Назавтра я пришел в НКВД. Корнев отсутствовал. Я вышел не площадь около вокзала и сел на скамейку. Решил его ждать. Подходят мои знакомые и, видя меня в необычном состоянии, спрашивают меня: Что вы, Владимир Ефимович, сидите здесь? Отдыхаете? — Нет, меня что-то вызывают сюда, в НКВД. — А, вот оно что... Ну, пока до свидания...

Подальше от меня, меньше разговоров. Опять я не встретился с Корневым и ушел на завод. Примерно в мае или июне 1941 года меня подзывают к телефону. На той стороне раздается сердитый голос: Кремнев? — Да, я слушаю. — Немедленно явиться в НКВД. — Куда? — А что, не знаешь? — Нет, не знаю. — Здание НКВД на привокзальной площади.

Являюсь в кабинет, номер не помню. Сидит незнакомый человек, сообщает мне: Моя фамилия Чайка. Товарищ Кремнев, теперь будете работать со мной, а не с Корневым. — Товарищ Чайка, я не могу приняться за вашу работу. Во-первых, по состоянию здоровья, а во-вторых, моя работа никак на может совместиться с вашей работой. —Так ты что, отказываешься? — Да, отказываюсь, так как я не смогу ее выполнять. — Как, ты не желаешь с нами работать? Знаешь ли ты, что очень опасно ссориться с нашей политической организацией? — Я не ссорюсь, я только честно вам говорю, что лучше сразу сказать, что я не справлюсь с работой, чем потом, взявшись за нее, я не выполнил бы и сорвал ваш план.

И тут со стороны следователя или как его назвать, я не знаю, посыпалась сплошная брань, даже нецензурные выражения: и ничтожество я, и какой я инженер. «Мы тебя в порошок сотрем, ты еще пожалеешь». В течение полутора часов такой «приятной беседы», не добившись от меня согласия, он пригласил начальника и сказал: Вот, посмотрите, он отказывается работать, поговорите с ним, - и сам вышел из кабинета. Начальник стал тихо, спокойно со мной говорить, что напрасно я отказываюсь, и времени-то не много у меня отнимет, и ходить много не потребуется. Через полчаса, видя бесплодность разговора, он сказал Чайке — «отпустите его» — указал пальцем на меня и ушел.

Чайка сел за стол, дает мне лист бумаги и говорит: Пиши, я, такой-то, порываю связь с НКВД. — Какая связь? Я никакой связи с НКВД еще не имел. Никаких заданий я от вас не получал и никаких секретов ваших не знаю. — Так мне надо с тобой как-то развязаться. — Я напишу так: я, г-н такой-то, обязуюсь не разглашать государственную тайну. Мы так писали на транспорте. И вам, и мне будет хорошо. — Ну, пиши, — и со злостью махнул рукой. Я так и написал. — Можно идти? — Иди. Помни, будет близок локоть, да не укусишь. У нас для тебя на севере места хватит. Пошел я и думаю: «За что меня посадишь, ведь я не совершил преступления, я честно сказал, что не смогу выполнять их поручения, и только». Хоть с тяжелым настроением я шел с этой неприятной беседы, но думал – хорошо, что с ними развязался.

<...> Примерно в августе я встретил около кузницы начальника этой кузницы – Соловьева Сергея Павловича. Мы с ним в 1930 году были в Муроме на курсах по изучению японского метода ремонта паровозов. С тех пор наши отношения были не то чтобы дружеские, а просто товарищеские. Я его звал Сережа, а он меня Володя. И вот он мне говорит: Вот, Володя, в первую империалистическую войну 4 года воевали, а в магазинах было всего полно. Теперь же один год повоевали, а в магазинах ничего не стало. — Мне бросилось в голову, как можно такое говорить коммунисту? Говорю ему: В ту войну мой родной брат три года сидел в окопах между Ригой и Двинском на одном месте, а теперь танки, самолеты, мотоциклы за сутки десятки километров продвигаются, все разрушается, идут большие материальные потери. — Да, а вот у меня сейчас двух сыновей берут в армию, а за что они будут воевать, что они видели?

Тут я уже понял, что это провокация, но чтобы не дать ему понять, что я его «раскусил», я ему говорю: У меня уже 2 брата на фронте, да и почти у всех людей уже есть близкие на фронте. А почему твои сыновья не должны идти? — Да, конечно, - и пошел от меня.

Дня три спустя меня отзывает Молокотин Константин Павлович, бывший начальник ОТК на заводе, и доверительно, по секрету сообщает, что его вызывали в НКВД и спрашивали обо мне. И рассказал, что ничего плохого он обо мне не говорил. То же самое мне сообщил Веретенников Николай Петрович, инспектор по приемке из ремонта паровозов.

Стало у меня неспокойно на душе. Подал я заявление на имя начальника депо, прошу его отпустить меня для преподавания в ж/д техникум. Предварительно я переговорил с руководителями техникума, и они сказали, что с удовольствием примут меня в свой коллектив.

На первое заявление об увольнении я получил отказ, а на второе согласие о направлении меня в распоряжение управления дороги. Было совещание руководящих кадров ПРМ, на котором я сообщил, что ухожу преподавать в техникум. На это Алексеев Степан Васильевич, бывший начальник механического цеха № 1 на заводе, заявил, что он так этого не оставит.

<...> В техникуме я быстро сработался с коллективом педагогов, студенты приняли меня хорошо, мне казалось, что все хорошо. С продуктами было трудно. Картошку приобретали только на рынке, в государственной продаже ее не было, а на рынке мешок картошки стоил 500 рублей. Собрался педагогический совет, и решили направить один вагон за картошкой в Славгород, где можно купить 3 мешка за 1000 рублей.

К чему здесь я это отмечаю? К тому, что этот разговор в будущем сыграет в моей судьбе плохую роль.

В ноябре-месяце появилась заметка в «Омской правде». Эвакуированному из Ворошиловграда машиностроительному институту требуется преподаватель по обработке металлов резанием. Это как раз моя специальность. Я обратился в этот институт и предложил свои услуги.

Ознакомившись со мной и моей многолетней работой на производстве по холодной обработке металлов, меня охотно приняли и назначили начало занятий с 1 января 1943 года.

Вот это уже являлось началом той широкой дороги, к которой я стремился и старался, набирал опыта по производству и преподаванию.

Но судьба распорядилась мной по-иному.

1 декабря 1942 года – 16 марта 1943 года. От ареста до приговора

Чемодан для вещей. Изготовлен в колонии № 6 города Омска для Владимира Кремнева

Во втором часу ночи 1 декабря 1942 года раздался стук в дверь моей комнаты. Вся моя семья помещалась в одной комнате. Кухню, расположенную ближе к входной наружной двери в квартиру, я и жена уступили семье, эвакуированной из Ленинграда. Надо мириться с неудобствами, раз пришла такая беда.

Поэтому ночных посетителей в квартиру пустила квартирантка. Она постучала в нашу комнату: Владимир Ефимович, принимайте гостей. — Я обрадовался, т. к. ожидал заезда брата, ехавшего с фронта.

Открываю дверь и вижу двух мужчин. В черных овчинных полушубках, с ремешками на плечах. И нашу квартирантку. Я увидел знакомое лицо работника НКВД Кириченко и другое – незнакомое.

Кириченко торжественно заявил: Ну, принимай гостей, Кремнев. — Пожалуйста, - говорю. — Все члены семьи – теща 74-х лет, жена и дочь 12,5 лет поднялись с постели, только сын 2,5 лет лежал на боку, согнув ножки и ручку под голову. — Сколько вас живет? – спрашивает Кириченко. — Пять человек, да в кухне четыре человека временно проживает. — Мы у тебя сделаем обыск. Вот, познакомься, - подает мне бумажку. — Я посмотрел – «протокол обыска».

А дальше я ничего не рассмотрел, думал, что только обыск. Полный шкаф книг, ящик и корзина с книгами.

— Это откуда книги? — Мои. — Зачем так много? — Ну, а как же, я работаю и преподаю. — Взяли на выдержку с десяток книг и энциклопедию, перелистали и положили. — Огнестрельное оружие у тебя есть? — Нет. — А холодное? — Холодное есть. — Какое? — Топор, ножи. — Нет, не это. — А что? — Финка, кинжал. — Нет, этого у меня никогда не было.

Затем Кириченко в полушубке с овчинными рукавами захватил в сундуке с самого дна и вывернул наверх все белье, перевернул. Что он искал в белье, не знаю. Осмотрели подпол размером 1,5 на 1,5 метра. Сели за стол оформлять протокол. Я тоже сел. С минуту посидели, как перед дальней дорогой, и поднялись. Глядя друг на друга, говорят: Ну что ж, пойдем. — Ну, думаю, ничего не нашли недозволенного, сейчас уйдут. Вдруг слышу: Собирайся, Кремнев, с нами. У меня чуть не оборвалось сердце. Все, думаю, пропал, настал мой черед.

— Что мне с собой брать? — Ничего не надо, там все есть.

У жены покатились из глаз слезы, у тещи ужас в глазах. Дочь еще ничего не понимает в происходящем. Надел пиджак, валенки, пальто, взял сумочку с хлебом и чашку и пошел впереди их из комнаты.

Декабрь в 1942 году был сильно морозный. Иду по поселку к виадуку через ж/д пути на вокзал. Вот тут-то, идя по виадуку, я вспомнил, как в 1937-1938 годах часто с женой, проходя по виадуку, мы останавливались и слышали крики заключенных в теплушках. Все железнодорожные пути были забиты составами с заключенными. Они кричали: «Дайте нам хлеба», «Почему вы нас не кормите», «Какие мы будем для вас работники, если вы нас морите голодом», «Дайте воды. Кормите селедкой, а воды не даете». Такие крики раздавались по всем путям. Вот, думаю, настал и мой страшный час.

Здание НКВД находилось на привокзальной площади. В подвальном помещении Кириченко записал мой год рождения и еще что-то и объявил, что я привлекаюсь по 58-й статье и что я здесь с этого дня никого «товарищем» не должен называть.

— А как же мне обращаться? — Гражданин начальник.

Повели меня в другую комнату. Там сидели двое. Велели мне раздеться. Ощупали пальто, пиджак, карманы в брюках. Забрали все, что было при мне — мелкие монеты, расческу, ремень, и отрезали все пуговицы у брюк.

— А как же я буду ходить? Что, все время руками брюки поддерживать? Дайте мне хоть какую-нибудь веревочку, — мне бросили кусок веревочки.

Женщина, дежурный надзиратель, повела меня на первый этаж по длинному коридору. Вижу много железных дверей. Я спрашиваю ее: А где здесь туалет? — А там есть, - я только в камере потом увидел «туалет» (параша – прим. автора). Открыла мне дверь, я вошел в камеру. Дверь за мной с железным грохотом захлопнулась. Вижу в узкой комнате две кровати, на них лежат мужчины. Оба бодрствуют.

— За что посадили? — Не знаю. — А где работаешь? — Преподавателем техникума. — О, тогда понятно, по 58-й статье.

Я был так ошарашен случившимся, что даже не поздоровался с ними. Этот же человек, сожалеючи, мне говорит: Всего у нас две койки, располагайтесь на полу между кроватями. Что я и сделал, но уснуть я уже не мог. Наутро второго заключенного в возрасте примерно 50-ти лет, звали его Готлиб Готлибович Ваккенгут, увели на допрос, а оставшийся со мной человек внимательно меня расспрашивал, кто я есть, что делаю. Я просто поделился с ним всеми своими делами. Он говорит: вас, может быть, и отпустят, а его... — и приложил указательным пальцем к затылку. Через день меня повели в подвальную комнату. Там сидит за столом низенький, горбатенький человечек. Голова на шее как-то скривилась. Этот человек, глядя на меня, стал записывать мои приметы.

Когда он закончил, я ему говорю: Вы ведь самую главную примету не записали. — Какую? — Я ведь хромой, одна нога короче и тоненькая. — Какая? — Левая.

Он записывает. Я тогда подумал, что хороший врач ни за что не пойдет на такую работу.

Когда меня привели обратно в камеру, этого второго заключенного уже куда-то перевели и мы остались вдвоем с Ваккенгутом. Тут он мне рассказал, что его рассматривают как организатора контрреволюционной группы. «Когда немцы подошли к Сталинграду, мы, немцы, работающие на строительстве ветки Кулунда-Барнаул, были обеспокоены тем, что в случае победы немцев нас всех могут уничтожить, и стали советоваться, как нам спасти себя. Об этом кто-то донес, и нас забрали 18 человек как контрреволюционную организацию».

Впоследствии я встретил Ваккенгута в колонии. Он мне сказал, что из 18 человек были приговорены к высшей мере десять, а остальные к разным срокам заключения. Он три месяца просидел в смертной камере, пока не пришло решение о замене высшей меры десятью годами. Сам он заболел дистрофией и лежал в стационаре.

Потом меня повели к начальнику отделения, подполковнику Ежевскому. Этот мне сразу заявил:

— Вот что, Кремнев, раз тебя взяли, значит, есть преступление и тебя будут судить. Твоя судьба зависит от меня. Тебе я задам три вопроса. Если ты правдиво на них ответишь, то я облегчу твое положение, а если нет, то пеняй на себя. Первый вопрос – занимался контрреволюцией? — Нет, не занимался. — Подожди, не спеши, подумай, потом говори. — Нет, говорю, не занимался. — Тогда так и запишем? — Да, так и запишите.

Смотрю, открывается дверь, вводят инженера с нашего завода, Чистякова Валерия Азарьевича. Он работал конструктором в техотделе. Он имел большое пристрастие к спиртному, и я не раз наблюдал, когда он на работе был весь опухший после пьянки.

Его спрашивает Ежевский: Чистяков, ты занимался контрреволюцией? — Занимался. — Кремнев занимался с тобой контрреволюцией? — Занимался. — Уведите его. — Вот видишь, твой сообщник арестован и он признается в контрреволюции, тебя обличает, а ты отрицаешь, дело твое. Второй вопрос – про картошку говорил? — Про картошку теперь все говорят. — А как ты говорил? — Не я один, а весь педагогический состав техникума обсуждал вопрос о направлении вагона в Славгород. Техникум наш железнодорожный, поэтому мы могли направить вагон. В Славгороде мы купим на 1000 рублей три мешка, а здесь, в Омске, только два. — Сколько вы зарабатываете в техникуме в месяц? — Примерно тысячу рублей. — Что же, выходит, по-твоему, ты в месяц зарабатываешь два мешка картошки, так получается? — Потому что картошка продается только на рынке у частника, у государства ее нет. — А сколько молока ты зарабатываешь в месяц? — Я не знаю. Почем сейчас молоко на рынке? — 80 рублей литр. — Ну, так что ж, разделим 1000 руб. на 80 и получим 12,5 литров. — Вот это и есть контрреволюция! Ты опошляешь материальное положение трудящихся Советского Союза.

Сотрудники НКВД на курсах, 30-е годы, Новосибирск

На третий вопрос, я уже не помню его, также ответил отрицательно. Тогда он мне заявил: Имей в виду, за непризнание своей вины ты можешь получить и карцер, и морду можем набить, и по мягкому месту набить, — вызвал надзирателя, и меня увели.

Начались вызовы к следователю, ведущему мое дело. Фамилия его Черкашин, в чине старшего лейтенанта. В первый день он спокойно посадил меня на табуретку у стола. Начал спрашивать мою биографию и всех членов нашей семьи. А наша семья состояла из 22 человек: дедушка, отец, мать, семь сыновей, четыре дочери, у троих моих старших братьев по двое детей.

Когда он записывал все тщательно и аккуратно, я смотрел на него и думал: «Какой интеллигентный человек. На нем аккуратно пригнанная форма, волосы причесаны, чисто выбритый».

Так как родственников у меня много, он несколько дней занял этой записью, и вот, наконец, он закончил и дает мне прочитать и подписать. — Все, — говорю, — правильно, только одно замечание, что часть характеристики моего старшего брата записана на другого брата, и наоборот. Он очень пожалел и говорит: Надо снова переписывать. — Зачем переписывать? Надо только исправить. — Нет, у нас все должно быть точно.

Вот тут я и подумал: «Ну, если все так и будет идти, то он все мое «дело» правильно разберет и я сидеть не буду».

Вот и закончены биографические данные, и он приступил к настоящему допросу. Табуретку поставили далеко в угол от стола. Первое мне злое, сердитое замечание. — Как сидишь? К теще на блины пришел? — А я ногу на ногу положил. А как сидеть? — Поставь колени рядом.

Я поставил колени рядом, а руки соединил и прижал их к животу. — Что яйца-то греешь? Как руки держишь? — А как мне руки держать? — Положи их на колени, вот так и сиди. Ну, рассказывай, как ты занимался контрреволюцией. — Я не занимался контрреволюцией. — А кто за тебя занимался контрреволюцией? Рассказывай. — Вопрос нелепый и дикий. Как ему сказать, кто за меня занимался... Сижу, молчу. — Что молчишь, сволочь такая? Вот, прочитай. — И дает мне прочитать написанный клеветнический донос на меня инженером Ткач Виталием Семеновичем.

Инженер этот был слабенький, на производстве себя ничем не проявил. Будучи в Омских паровозоремонтных мастерских, был назначен начальником кузнечного цеха, с этой работой не справился. Я с ним никакого личного общения, кроме встреч на производстве, не имел, тем более никаких бесед и общих прогулок не мог иметь. И вот на очной ставке со мной у следователя начал повторять то, что написал в доносе. Я смотрю ему в глаза, и он, нисколько не смущаясь, также глядит мне в глаза и продолжает придуманные им, не имевшие места, якобы мои разговоры.

— Виталий Семенович, ведь этого не было. — Молчать, тебя не спрашивают, - крикнул следователь. – Продолжайте, Виталий Семенович.

Кстати, как ни печально, свидетель был коммунист. Перевели меня в другую камеру, где сидел пожилой человек. По его словам, ему предъявили тоже 58-ю статью и следователь сказал, что ему, старику, дадут срок три года. Я ему говорю: если следователь ведет следствие по-человечески, не оскорбляя подследственного, то он добьется лучших результатов.

Вскоре по возвращении с допроса этот старик сообщает мне по секрету, что мой следователь Черкашин переводится в другой город, а я буду у другого следователя. Я усомнился в верности его сообщения. Думаю: «Как он мог узнать?». И вот меня привели на допрос уже в другой кабинет, и следователь другой, по фамилии Быков. Ну, думаю, правду старик сказал. Следователь стал очень вежливо задавать мне вопросы о моей «контрреволюционной» деятельности. Естественно, я отрицал то, что мне предъявлял и этот следователь.

Через полчаса нашей беседы открывается дверь и входит, улыбаясь, мой следователь Черкашин и спрашивает: Ну как? — Быков отвечает, что все отрицает. — Ну так я об этом и говорил, - сказал Черкашин. Он все время требовал от меня сказать, какие были у меня неполадки в работе. Я отвечаю: Не было у меня неполадок, я все делал так, чтобы лучше и быстрее. Если я убежден, что какое-то мероприятие дает пользу, то я все свои усилия через администрацию, через общественность, через печать приложу и добьюсь осуществления. Это мой принцип в работе.

В следующий допрос Черкашин предъявляет мне дополнительное обвинение в преступлении по пункту 14.58 статьи, которое характеризуется как производственный контрреволюционный саботаж. Читаю донос инженера Шабранского Александра Васильевича о том, что при проектировании цехов я умышленно занижал их мощность. Это голые слова, не подтвержденные ни одним расчетом, ни единым примером. Прошу следователя устроить мне с ним очную ставку. Мою просьбу следователь не удовлетворил. Не представилась мне возможность изобличить Шабранского в злонамеренной клевете.

Еще в 1931 году я возглавлял группу в числе трех специалистов нашего завода, командированных на Муромский паровозоремонтный завод на курсы по изучению японского метода ремонта паровозов. За три месяца моя группа усвоила много нового, эти знания я потом начал применять у себя на заводе. Например, ввести планирование по японскому методу. В Японии планерка проводится в течение 15 минут, а потом цеховые планеры идут по своим цехам и доводят план каждому сменному мастеру. Позже начальник производства идет по цехам и проверяет. А на нашем заводе планерка длится полтора часа. Планировщик доводит план мастерам только к обеду. Семнадцать цехов, 17 планировщиков теряют много времени, а мастера с опозданием получают сменное задание. На мое предложение внедрить японский метод Шабранский, будучи в то время начальником производства, не обращал внимания. Тогда я написал об этом в заводскую многотиражку «Рудзутаковец».

Был еще один случай, в 1941 году. Будучи главным инженером в паровозоремонтных мастерских в Омске, Шабранский принял целый эшелон эвакуированного станочного оборудования и начал разгружать на территории мастерских. Эти станки нам не требовались. Я говорил Шабранскому, что не следует их все у нас разгружать, так как они под открытым небом будут ржаветь и испортятся. Разгрузить только требующиеся нам станки, а остальные отправить туда, где они требуются. Он поступил по-своему.

Мои суждения и советы, вероятно, задевали его самолюбие, и он решил мне отомстить клеветой.

— Ну, так как, признаешь себя виновным в умышленном проектировании цеха с заниженной мощностью, - спрашивает Черкашин. — Нет, не признаю. — Вот, читай. — Подает мне показания очередного доносчика – техника Безручко.

Этот техник работал в Омских паровозоремонтных мастерских под моим руководством. И непонятно, что побудило его написать, что якобы по его просьбе я не дал ему чертеж двухступенчатого сверла. Это сверло было испытано ранее еще на заводе, не дало положительного результата и было отклонено. Чертеж лежал тут же в шкафу. Безручко ко мне не обращался, да по его работе чертеж ему и не требовался.

— Этот момент также подтверждает твой производственный контрреволюционный саботаж, - заявил мне Черкашин. — Не было такого случая. — Ишь ты, сволочь какая, - зло глядя на меня, сказал следователь. – Все говорят неправду, один он правду. Твои сообщники по контрреволюции тебя изобличают, всю грязь выливают на твою голову, и ты один поплатишься за все.

Перевели меня в другую камеру поздно вечером. В вечернем сумраке я разглядел, что в камере стоит стол, две табуретки, на столе графин с водой и два стакана. Стоят две кровати. Таких удобств в камере я еще не встречал. На одной кровати сидит человек. Когда я присмотрелся, то узнал, что это техник нашего завода. Ранее заведовал он центральным складом на запасные детали для паровозов и вагонов всех типов и серий, действующих в Советском Союзе. Мне несколько раз приходилось проводить инвентаризацию этого склада, устанавливать нормы запаса и списывать излишки. Звать этого человека Иван Иванович Хаминов. Я обрадовался этой встрече с хорошо знакомым человеком.

— Иван Иванович, как вы оказались здесь в таких условиях? — Я здесь уже три дня. — Гляжу на него – голова пострижена, только что побрит. «Как же так, здесь не стригут и не бреют». — Я уже три года сижу, а дали пять лет. Теперь хотят пересмотреть мое дело. — За что же вас посадили? — За мои высказывания, что Калинин сделал омоложение. Владимир Ефимович, давай будем спать, а завтра утром вы мне расскажете, что и как, какие были у вас в работе неполадки, а я вам подскажу, как вам надо себя вести. Я уже знаю многое.

Это свежее бритье показалось мне подозрительным, а тут еще его желание знать, какие у меня были неполадки в работе, как того добивается следователь. Меня насторожило. Утром Иван Иванович стал спрашивать меня, как шли мои дела. Я ему рассказал, что и как и что я не чувствовал и не наблюдал за собой каких-либо неполадок, так как я к работе относился очень серьезно. В углу камеры стоял полный мешок его продуктов, а у меня не было вообще никаких продуктов. Передачи мне не разрешали. Тюремной баланды мне не хватало. Я чувствовал себя впроголодь. Видя это, он начал на моих глазах уплетать разные продукты, но меня ничем не угостил. Его вызвали на допрос или еще куда, не знаю. Приходит оттуда в каком-то расстроенном виде. Я его ни о чем не спрашиваю. Он сам начал разговор. Говорит, что в армии скоро введут погоны, как прежде, в царское время.

— Меня, Иван Иванович, этот вопрос не интересует. Я человек не военный и ни в каких армиях не служил, мне безразлично – есть погоны или нет. — Еще новость, скоро откроют церкви.— Ну, что ж, пусть открывают, я не религиозный, и мне все равно, работают церкви или нет.

Вижу, что его не устраивают мои слова. Он возбужденно ходит по камере. Очевидно, с досады начал поедать свои продукты, и ясно, что много лишнего переел, и его много раз рвало в парашу, но по-прежнему меня не угощал. Меня на допрос в это время не вызывали.

Когда следующий раз привели меня с допроса, поместили уже в другую камеру. Ивана Ивановича уже больше не встречал. В этой камере находились два молодых парня. Одни из них — казах лет 25-ти, шофер, другой – русский, военный, звать Володей, лет 20-ти. На нем матроска. Вижу – молодые ребята. Я с ними быстро сдружился и, чтобы не терять времени, начал им объяснять, как получать металлы, то есть заниматься своим делом как преподаватель. Объясняю доменный, мартеновский и бессемеровский процессы.

Время быстро шло, они меня внимательно слушали. Поочередно их вызывают. Казах мне рассказал, за что его посадили. Он украл машину пшеницы и был пойман. Говорит, что сначала не сознавался, что украл, а когда следователь якобы кулаком «звезданул» по голове и он с табуретки упал, так сразу и сознался. Володя-матрос служит на крейсере «Отважный» или как еще – не помню, их двоих с товарищем посадили за то, что ушли с корабля по разрешению погулять и долго не возвращались. Их поймали и предъявляют обвинение в дезертирстве.

Володя – парень общительный, он мне понравился. Однажды он мне говорит: Инженер, а меня следователь каждый раз спрашивает, что вы говорите. — А ты ему все сказывай, что я говорю, ничего не утаивай.

Сотрудники НКВД

На следующем допросе у следователя в кабинете я увидел, кроме Черкашина, еще четырех: подполковник НКВД, начальник отделения Ежевский, капитан следственного отдела Кузьминов, Чайка, который на мой отказ сотрудничать с ним в роли доносчика угрожал мне – «еще пожалеешь, будет локоть близок, но не укусишь, у нас не севере для тебя места хватит», Кириченко, который меня арестовал.

Следователь Черкашин: Расскажи, Кремнев, как ты говорил про картошку.

Я повторил то, что раньше говорил подполковнику. И тут раздался изо всех ртов гомерический хохот: «ха-ха-ха». Смотрю и глазам не верю, что за чудовищные люди, да люди ли это.

Черкашин: Рассказывай, как ты занимался контрреволюцией. — Я никогда никакой контрреволюцией не занимался. — Ишь, сволочь какая, — сказал Кириченко. — Ух, какой злющий контрик попался, — сказал подполковник. Все пятеро уставились на меня, и в их глазах полное удовольствие. Как удавы смотрят на кролика, так они на меня. – Продолжайте, — обращаясь к следователю, сказал подполковник, и все четверо покинули кабинет.

На следующем допросе мне Черкашин объясняет, что в ходе следствия выявилась моя деятельность в контрреволюционной группе, где я являюсь идейным руководителем и организатором. Говорит, что имеются показания моих соучастников – Чистякова и Ильметова, что соответствует пункту 11 ст. 58. Я говорю, что группа – это когда люди собираются вместе, имеют намеченный план и действуют в исполнение этого плана. У меня же не было никаких собраний, ни планов и вообще никакой группы. И я отказываюсь подписывать предъявленное мне обвинение.

— Нет, — говорит следователь, - в данном случае это не так. Вот ваши дела собраны в одну папку – это и есть группа.

Следователь берет при мне трубку телефона и звонит в Татарск, чтобы арестованного, у которого оказался костюм немецкого офицера и листовки, препроводили в Омское железнодорожное отделение НКВД. Мне показалось странным, что при мне, подследственном, и говорит такие сведения.

На этот раз меня поместили в какую-то общую камеру. Нары в два яруса. Я лежал на верхних нарах. Ночью открывается дверь и к нам буквально втолкнули заключенного.

Парень лет 30-ти, полный, упитанный, небольшого роста. На нарах свободного места нет, и он растянулся на полу. В камере тепло, он разулся, и голые ступни ног его хорошо видны. Все обратили внимание на вновь прибывшего. Он начал рассказывать, как его в Татарске держали в холодной камере и он обморозил пальцы ног.

Я, сидя сверху, смотрю на его ноги. Вижу, голова его стрижена ножницами просто, без гребенки, как раньше в деревнях стригли овец. Мне казалось, что этого не должно быть. Он рассказал, что у него нашли костюм немецкого офицера и листовки немецкого происхождения. Думаю, это совпадает с телефонным разговором следователя. Затем я внимательно присмотрелся к ступням его ног. Все пальцы целы, никаких признаков обморожения. Он назвал свою фамилию и стал спрашивать по порядку всех нас и, когда дошел до меня и я назвал свою фамилию, то немного остановил свое внимание на мне. Я это почувствовал, и у меня сложилось убеждение, что это не заключенный, а доносчик. Утром рано его куда-то вызвали, в его отсутствие я громогласно объявил всем, что это не заключенный, «подсадная утка». В этот день с утра многих куда-то вызывали, а «утка» уже больше не появлялся.

В следующий раз привели меня в другой какой-то кабинет. Оказывается, прокурор решил сам со мной беседовать. Тихо, спокойно стал спрашивать по двум вопросам пункта 14 58-й статьи. Интересовался, как я проектировал механический цех. На следующий день меня снова повели к следователю, который заявил: По вопросу производственному мы создаем экспертную комиссию, которая проверит на месте предъявленное обвинение и твою работу.

— Это очень хорошо. Если комиссия будет беспристрастна, то она правильный вывод сделает. — Что значит беспристрастна? — А то, если она отразит истинное положение, а не надуманное по ложным доносам. Хорошо бы создать комиссию по антисоветским измышлениям, поговорить со старыми рабочими-коммунистами, с которыми я 11 лет проработал, они бы вам всю правду рассказали.

На это следователь ответил: Разговорные вопросы не проверяются. Если есть письменное донесение человека и он это подтверждает, то уже все – судить будут. Ты Соловьева знаешь? — Соловьева знаю. — Какое твое мнение о нем, что он за человек? — Это пьяница, он за 200 грамм спирта может что угодно сделать, этот человек использует партию в личных целях.

Заходит Кузьменов, а Черкашин ему говорит: Смотри, как он характеризует Соловьева. — А я еще не знал, что Соловьев работал у них доносчиком. Тогда он показывает его письменный клеветнический донос на меня.

В этом доносе он пишет, что я материальное положение во время Первой мировой войны в царское время считаю как лучшее в течение четырех лет войны, чем настоящее после одного года войны, и что нашим детям не за что идти воевать. То есть он утвердительно сказал то, на что ему не удалось меня спровоцировать в сентябре-месяце.

— Это клевета, я так не говорил. — Ты с ним встречался? — Да, встречался. — Это ты не отрицаешь, значит, и говорил.

Далее следователь показал пальцем, где прочитать из показаний свидетеля Головача Георгия Георгиевича. Это хороший, культурный, грамотный инженер. Он иногда замещал главного инженера завода. Всего две строчки обо мне: «Относительно Кремнева могу сказать только одно, что он не отдавал своих знаний рабочим».

Я был очень удивлен, поражен таким заявлением. Как он мог, порядочный такой человек, так написать? Ведь он хорошо знал меня, знал, что только я из всех инженеров завода постоянно преподавал рабочим техникума, в школе мастеров соцтруда, проводил стахановские школы по личной его просьбе, занимался в ФЗУ, в ж/д училище, в вечерних техникумах при заводе и при управлении дороги и, наконец, в Омском филиале Томского института ж/д транспорта. Это чудовищно. Мне не верится, что он мог так написать.

— Никто больше меня не преподавал рабочим, мастерам, техникам. Я люблю это дело. — Ишь ты, какой слизняк, – воскликнул Черкашин. – Все говорят про твои дела неправду, только ты один прав. Извиваешься, как уж. Десятки людей изобличают тебя, а ты вертишься, как проститутка.

Так как расческу у меня забрали, то волосы на голове лежали в беспорядке и беспокоили меня. Я просил следователя, чтобы волосы мне обстригли, зачем они мне, если нет расчески, но следователь никак не реагировал на мою просьбу. Таким, заросшим бородой, с взлохмаченными волосами на голове, сфотографировали меня и в фас, и в профиль, сделали отпечатки всех пальцев рук. Вид мой зафиксировали, как настоящего арестанта-преступника.

Итак, мне было предъявлено обвинение по трем пунктам 58-й статьи - 10, 2-я часть, 14 и 11 (контрреволюционная деятельность, саботаж и призывы к свержению советской власти — прим. ред.) Я не признавал себя виновным, и это вызывало бешеную ярость следователя. На допросах он стал угрожать: тебя все равно расстреляют, твоя жена и дочь будут здесь же.

Я уже знал людей, у которых девочку 12 лет садили раздетую на сквозняке при матери, и заставляли ее просить родителей, чтобы они поступили так, как требует следователь. Моей дочери тоже 12 лет. При угрозах следователь подходил ко мне вплотную и, подняв кулак, кричал: ... (нецензурная брань – прим. автора). Как дам, так и влипнешь в стенку.

А я в то время был худой, обессиленный. Сижу и думаю, как даст мне сейчас по голове, и дух вылетит из меня. Если бы я был физически здоров, то, думаю, взял бы табуретку и ударил бы его самого по голове, а там что хотите, то и делайте со мной.

— Ты, слизняк, — кричит следователь, — кулацкий выродок. Все показания против тебя, а ты все упорствуешь, пеняй на себя, отсюда не выйдешь, 17 грамм ты получишь в лоб.

Меня поместили в камеру-одиночку. На допросы стали вызывать в 10 часов вечера и только в 5 часов утра возвращали в камеру. Кабинет, где проходили допросы, а вернее, сплошные угрозы расстрелом и нецензурная брань, оскорбления, не отоплялся, а меня стали водить на допрос в нижнем белье. Не давали надеть ни брюк, ни пиджака. Окна намерзли снегом, сам следователь в телогрейке и шинели, в шапке и валенках. На улице мороз до 40 градусов.

Последний протокол о признании себя виновным я никак не хотел подписывать. После первой такой бессонной ночи, в 5 часов утра, я в камере думаю, что до подъема остался один час. Хоть час я посплю. Но не тут-то было. Только я лег, открылся глазок и надзиратель кричит: поднимись с кровати! Я поднялся, глазок закрылся, я облокотился на спинку кровати и думаю – буду спать сидя. Опять глазок открылся и крик надзирателя: убери руку с кровати, кровать у тебя отберем.

Значит, мне спать нельзя. Сижу. С мороза мне стало в камере тепло, так хотелось уснуть, но сидя невозможно дремать, валишься на бок. Так просидел я весь день. Надзиратель все время в глазок проверял. Вечером на следующий день меня снова повели на такой же ночной «допрос» с предложением подписать протокол. То тихо уговаривают, то с матами и оскорблениями, такими циничными выражениями, о которых невозможно писать, унижающими и оскорбляющими человеческое достоинство. Я не подписал. В камере так сижу вторые сутки.

На третий день все то же повторилось. Самочувствие какое-то странное, в голове тяжесть. Сидишь и смотришь в стену. На момент закроешь глаза, валишься на бок. Однажды, глядя вниз на стену, у самого пола, я увидел две вычерченные головы — собаки и теленка, обе с высунутыми языками. Очень я заволновался и испугался. Неужели, думаю, со мной что-то случилось и у меня начались галлюцинации. Отвернусь, не смотрю. Снова смотрю вниз. Изображение голов не исчезает. Думаю, надо потрогать эти изображения рукой. А вдруг я рукой там ничего не обнаружу. Тогда, значит, галлюцинации. Это страшно... Долго-долго я так раздумывал. Наконец, решился и быстро наклонился, рукой начал водить по этому месту. И как я обрадовался, что изображения тех голов были выцарапаны. Видимо, какой-то заключенный, когда лежал на полу без кровати, и каким-то предметом сделал эти изображения.

На четвертые сутки меня снова повели так же, как и прежде, раздетым в холодный кабинет, снова сыпались из уст следователя грубые оскорбления, замахивался ударить, но не бил. Подписи он от меня не добился.

Промучился четвертый день в камере под бдительным оком надзирателя. Четверо суток то на морозе, то в тепле, ни спать, ни лежать, а только сидеть, вконец измотали меня. Голова болит, в ушах звон, сознание какое-то притупленное, все как будто во сне. Безразличие ко всему. Очень устал.

На пятый день в холодном кабинете следователя я увидел некоторую перемену. Табуретка для меня стояла не в углу комнаты, а у стола следователя. — Садитесь, — сказал следователь. Я сел. И начал следователь таким тихим, я сказал бы, ласковым голосом: Ну что ты, Кремнев, не подписываешь, сам мучишься, и я время теряю. Ведь это только форма требуется. Ну, мало ли чего ты на себя напишешь, ведь не по этому будут судить, а по делам.

И подумал я, ведь и правда, за то, что я сам напишу на себя, например, «я хочу убить Сталина», но где и как я могу убить его, ведь это в моих условиях жизни никак невозможно осуществить, кто же будет за глупость судить, чего же упорствую. — Давайте, подпишу, — и подписал. — Вот теперь-то ты себя и угробил, — с улыбкой на лице воскликнул следователь. — А я еще думал: «Да чем же я угробил, дела у меня хорошие. А то, что подписал – это же глупость».

Меня увели в камеру. На пятые сутки я впервые лег на кровать и заснул. Прошло три дня. Я спал с перерывами только для принятия пищи. Вот после того как я почувствовал себя бодрым, голова освежилась и ко мне вернулось ясное сознание, меня охватил ужас, как я мог подписать такую глупость, что со мной случилось, ведь я твердо решил не подписывать не соответствующее действительности предъявленное мне обвинение в преступлениях.

Начал я стучать в дверь. Надзиратель открыл окно и спрашивает: Что нужно? — Проведите меня к начальнику следственного отдела.

Окно закрылось. Надзиратель ушел. Напрасно я прождал вызова целый день. На второй день повторилось то же самое, и только на третий день меня повели к начальнику следственного отдела, капитану Кузьменову. — Ну, мудрец, в чем дело? – спрашивает строго капитан. — Гражданин начальник, я подписал последний протокол допроса. — Ну и что? — Этот протокол неверный, он вымышленный, не соответствует действительности. Я не знаю, что со мной случилось, но я его подписал. — Ну и что ты хочешь? — Я прошу вас дать мне лист бумаги, и я напишу заявление в дело. — А еще что? — Больше ничего. — Вызвал надзирателя — Уведи его.

Перед судом меня остригли под машинку, побрили, разрешили свидание с женой. Жена Катя привезла передачу, продукты и вещи. Собрала все, что нужно и могла в своих условиях, предполагая, что меня отправят куда-нибудь далеко. Беседа была короткая, в кабинете следователя и в его присутствии. Разве тут толково поговоришь. Мне так и вертелось в уме сказать жене: «Катя, все, что со мной случится, в этом виноват только он, следователь». Да страшно боялся, как бы и ее не убрали от детей. А она сказала: Ничего, Володя, будет еще и на нашей улице праздник. — Кончайте, - сказал следователь, и мы простились.

15 и 16 марта 1943 года состоялся военный трибунал. Заседание суда было закрытое. Тут я впервые увидел подсудимых, таких же, как и я: инженера Суханова и техника Ветрова. Инженеров Чистякова и Ильметова я уже видел на очной ставке. Первый вопрос председатель суда задал мне, как по материалам следствия – идейному руководителю группы. — Расскажите, как работала ваша группа, какие у вас были планы, где собирались? — Мы нигде не собирались, никаких планов у нас не было. — Ну, где и как встречались, о чем договаривались? — Ну, по работе мы встречались. Я работаю в цехе технологом, и если мне надо что- то разобрать конструктивно, я звоню в отдел, оттуда присылают того или иного конструктора, который приходит и начинает выполнять чертежи. — Нет, где и когда вы встречались по контрреволюционной работе? — Этого у нас не было.

Такие вопросы он задавал всем пятерым подсудимым, и все они давали отрицательные ответы. По производственным вопросам сделал сообщение председатель экспертной комиссии. Он сказал, что несмотря на отдельные недостатки в работе, как и у всякого человека, со стороны подсудимых не было злого умысла. По работе все было нормально.

Свидетель Соловьев подтвердил свои показания против меня, данные на предварительном следствии. Свидетель Черноземов подтвердил данные следователю показания в том, что в разговоре с ним, говоря о сплошной коллективизации, я якобы сказал: «сплошная коллективизация на основе ликвидации кулачества как класса».

Я ему задал вопрос: Почему же вы меня не поправили, если я так сказал? - А не догадался, - говорит Черноземов.

Свидетель Головач против меня ничего не сказал, но суд принял во внимание сказанное им следователю, что «Кремнев не отдавал технических знаний рабочим». Я его спросил, входило ли в мои обязанности как технолога заниматься преподаванием. — Нет, не входило. — Значит, я преподавал только по желанию? — Да. — Сколько стахановских школ я провел? — Около восьми. — Можете ли вы сказать, сколько токарей в стахановских школах я подготовил по вашей личной просьбе? — Около ста человек. — Занимался ли кто из инженеров на нашем заводе больше меня преподаванием техминимума рабочим, мастерам соцтруда, в школе ФЗУ, в вечерних техникумах на заводе? — Нет, вы больше всего занимались преподаванием и отдавали свои знания рабочим.

Адвокат Берлинерблау, мой защитник, очень осторожно выступал, и ничего конкретного от него я не услышал, только одно помню – он просил суд сохранить мне жизнь как хорошему специалисту, могущему быть полезным для нашего общества. Больше я ничего не помню о разборе дела в процессе суда, что предъявлено судом всем другим подсудимым, что говорил прокурор, председатель трибунала, какие вопросы задавали другим подсудимым, какие были против них свидетели – ничего этого не запечатлелось в моей памяти. Я абсолютно ничего не помню. Как будто ничего этого не было. Военный трибунал приговорил: по пункту 10 часть 2-я статьи 58 УК РСФСР мне и Чистякову дали по восемь лет заключения в лагерях, Ильметову шесть лет, Суханову и Ветрову по пять лет. Все с поражением прав на 5 лет после отбытия наказания. Приговор окончателен и кассационному обжалованию не подлежит. Председателем военного трибунала был Зеленов, членами Стрельцов и Каня, секретарь Платонова.

Через день после моего ареста моя жена обратилась в техникум за трудовой книжкой. Ей сказали, что приходил сотрудник НКВД и книжку забрал.

После реабилитации я, будучи в командировке на Омском шинном заводе, обратился в Омское областное НКВД. Там дежурил полковник Никитин, который мне сказал: Я посмотрю в делах, и если трудовая книжка окажется, то я ее вам верну. Придите завтра.

Назавтра мне сказали, что в деле трудовой книжки не оказалось. Вот так уничтожился документ, характеризующий меня с хорошей стороны. Продолжение читайте тут.