НИЩИЕ

Трагедия всех времен и народов: люди без денег ищут справедливости у людей без совести

Три истории о том, что же получили, повзрослев, дети нашей «перестройки»

Всякий обвал начинается с камешка, рядового, ничем не примечательного, летящего вниз. Крушение социумов — так же: с безнаказанного уничтожения «песчинки». Отдельно взятого, простого человечка.

Итак, три трагедии, три молодых жизни, принадлежавших «новой России». Они так хотели быть ей полезны! Но в ответ, даже не поперхнувшись, страна проехалась по ним мегатонным катком своей разнузданной демократии. И тем самым подписала приговор и себе?..

Ангелина

В объемистой папке документов, которая передо мной, Ангелина звалась сухо и отталкивающе: «несовершеннолетняя Шевченко». Эти бумаги — продукт семилетних взаимоотношений девчушки с внешним миром, и из них следует, что жизнь к Ангелине совсем не так добра, как Ангелина — к ней.

10-летняя тогда девочка переходила дорогу, как положено, по «зебре», на родной улице Волгина в Москве. Когда Ангелина одной ногой уже вступила на тротуар, ее зацепили и потащили вперед «Жигули». За рулем был врач местной районной поликлиники № 78 Виктор Тренин, муж и отец.

Врач Тренин бросил девочку в бессознательном состоянии на месте происшествия. Ни первой помощи, ни вызова «скорой» — ничего. Милиция вычислила его лишь спустя сутки, когда переломанная Ангелина уже была в реанимации детской клинической больницы № 13.

В дальнейшем всю свою судьбу Виктор Анатольевич построил, как защиту от Ангелины. Быстро уразумев, что у девочки нет влиятельных родителей, врач активизировал свои связи. В результате Черемушкинская районная прокуратура три года вообще не возбуждала уголовного дела против Тренина. А когда все-таки сподобилась и завела его — то скоренько прекратила, так и не доведя до судебного разбирательства. Следователи не уставали повторять бабушке: «Даже не ходите. Все, что нужно в таких случаях, ваш обидчик уже задействовал».

И вот, Ангелина выросла, превратившись в прелестную, но совершенно больную девушку — авария сделала ее калекой. Ей нельзя ни бегать, ни танцевать, ни долго ходить. Тяжелейшие головные боли, изнурительные носовые кровотечения — ежедневный быт. Непрекращающийся воспалительный процесс внутренних органов. Анемия. Все семь прошедших лет — лекарства, больницы, манипуляции. Ангелина лишена той нормальной жизни, какая бывает у шестнадцатилетних девушек, полных надежд на светлое будущее. А недавно выяснилось: последствие множественных переломов бедренных костей — невозможность иметь детей. Девушке объявлен вердикт: нужна новая операция.

Бабушка еще спорила: ведь это для Тренина — «давность», а для Ангелины — сиюминутность. Да и к тому же «давность»-то устроена намеренно, самими же правоохранительными органами! Должен же кто-то ответить за весь этот клубок!

Мы говорим с Ангелиной о Тренине. А лично она чего бы хотела от своего обидчика? Какое он должен понести наказание?

— Но все же — какое? Конкретнее, — настаиваю.

Она не сказала: «Пятьдесят тысяч долларов». Хотя и могла. Она не сказала: «Моего мучителя — в тюрьму на двадцать лет. А там — поломать косточки, как мне. Чтобы знал». Она, шестнадцатилетняя, сказала главное: чтобы искоренить зло, необходим мыслительный процесс — осознание. И никак иначе. Если ты не виновен — докажи. Если виноват — честно признай и моли о снисхождении. А в нашей атмосфере оскорбительно равнодушного болота зло лишь многократно пухнет в объеме, и это та подушка, которая затыкает любой следующий крик о помощи.

Андрей

Передо мной — письмо погибшему Андрею Ермакову от временно исполняющего обязанности московского городского военного прокурора майора юстиции Коновалова. Вы не ослышались, а мы не ошиблись. Мертвому рядовому майор сообщает следующее: «Уважаемый Андрей Юрьевич! Уголовное дело по факту гибели рядового в/ч 3747 Ермакова Андрея Юрьевича (его самого! — А. П.) прекращено».

Но — ничего. Бумага фиксирует отсутствие какого-либо стремления военной юстиции к правде.

Сегодня Галина в одиночку бьется со всей прокурорской системой России. И не может добиться НИЧЕГО. Она искренне удивляется: «Камуфлируя все и вся, армия лишь воспроизводит беззаконие, возводит в квадрат, в куб, в геометрическую прогрессию... Всей своей деятельностью они плодят новых убийц...»

Вся семья Ермаковых со смертью Андрея пошла под откос. Муж хоть и живет дома — но не живет, обособился. Бабушку Андрея два раза подряд парализовало — и она умерла. Дедушка перенес инфаркт, почти ничего не видит. Младший брат Андрея Денис на год ушел в академический отпуск из техникума: долго лечил нервную систему в больнице после похорон. А сама Галина на себя махнула рукой — вся, как струна натянутая, ни о чем говорить не может, только о юридических тонкостях дела Андрея, о допросах, следователях, очных ставках... Разве это жизнь? Разве может государство позволить ТАК существовать матери и семье погибшего в армии солдата? Как разбить тенденцию, когда всем все до фонаря?

Госмашина способна смириться с таким поворотом событий? Пока похоже — да. Но зачем тогда вообще нужно государство, которое можно заменить собой?

Роман

«Положенного» хватило на 2 месяца и 10 дней службы. 10 сентября 1998 года Роман погиб при пошлейших обстоятельствах. Его мотострелковый полк был отправлен на ночные учения по огневой подготовке. Впереди ехал БМП, в котором был Роман. За ним — другой. Вечер, зябко — офицеры источали запах свежепоглощенного алкоголя. Один из них, капитан Половников, спьяну приняв огни впереди ползущей БМП за цель, стал давать солдатам команды к стрельбе. Рядовой Демчишин все пытался доказать ему, что это — БМП... Но офицер уперся — стреляй!

«Извините за почерк. Пишу сломанной рукой, одним глазом и контуженной головой. Роман был рядом со мной, в 20 сантиметрах, до последней секунды, и он не мучился», — написал родителям Глебовым Максим Вострухин. Это второй солдат, находившийся в ту ночь в пострадавшем БМП. Он получил тяжелейшие ранения, но был чудом вытащен врачами с того света, перенес серию операций.

Дело о смерти Романа Глебова принял следователь военной прокуратуры Мулинского гарнизона (по месту расположения полигона) Эдуард Григоров. И снова, как в историях о гибели Андрея Ермакова, об изувеченной Ангелине, — никто никуда ровным счетом не торопился. У Григорова не оказалось ни малейшего стремления собрать данные о настоящей роли офицеров в трех загубленных солдатских жизнях. Следователь «не замечает» очевидного: хотя тут уж все, как на ладони, — Роман был расстрелян прямо на полигоне, на глазах у множества свидетелей... Но! Даже тут прокурорская машина умудряется не ставить точку.

— Мне было бы легче, если бы он погиб в Чечне.

— Потому что — как герой. А не по чужой пьянке. И всем было бы дело до героя.

Страна инфицирована незавершенкой. Там, где обязана быть поставлена ТОЧКА, — ее НЕТ. Трагедии барахтаются без финалов. Мы нигде не доходим до конца — мы не принципиальны. Прокуратура многолетне и хронически бездействует, если дело касается «просто людей». Мы позволяем незавершенку даже там, где это преступление и вопрос чести. Как в делах Шевченко, Ермакова и Глебова, оскорбительно повисших в воздухе. Именно поэтому число маленьких трагедий, которые происходят в нашей большой стране, упорно стремится к бесконечности. И зло продолжает воспроизводиться. И поэтому журналисты не успевают писать, газеты отказываются публиковать из-за массовости трагедийного потока. Люди страдают, умирают, исчезают. Мы все это глотаем и топаем дальше по широкой дороге жизни. Нет социальной активности. Исчезла публичная сила. Истощились мускулы действенного добра. Общество трансформировалось в коллективного труса. Боятся всего и всегда, открыть рот для громкого крика в чью-то защиту. Смелость города берет только при очень особых обстоятельствах и состоянии души — как подвиг. В обычной жизни она — раритет. Неужели все это опять переродится в исключительно кухонные пересуды о фатальном несовершенстве государства, в котором угораздило родиться? И всем захочется в Америку, какой мы ее видим по телевизору, — где люди чувствуют себя защищенными? Долго ли протянет такая нация?

Анна ПОЛИТКОВСКАЯ

24.04.2000