Забытые обеты

Критикам патриарха Кирилла достаточно просто процитировать православных святых.

Как известно, православный монах среди прочих обетов дает обет нестяжания. На рубеже XV–XVI веков целый ряд русских религиозных мыслителей обратились к монашеству с призывом вспомнить о данных клятвах. Острые на язык, почти все они закончили свою жизнь запертыми в монастырях. Прошло полтысячелетия, но кажется, к наставлениям святых никто так и не прислушался

XVI век стал для христианства чем-то вроде ясперсовского «осевого времени». «Реформационные» идеи вспыхивают в этот период не только в разных уголках Центральной Европы, но и на Московской Руси. Что характерно, начиналось все примерно одинаково — с социального недовольства церковью, чьи таланты как хозяйственника никак не вязались с евангельскими идеалами. Стоит ли удивляться, что и сегодня риторика святых отцов прозвучит столь злободневно. «Лучше бедным помогать, чем церкви украшать», — проповедовал идейный родоначальник движения нестяжателей Нил Сорский (канонизирован в XVII веке). Познакомившись с традициями скитского строения на Афоне, он привез эти идеи в Россию. От своих последователей он требовал не только бездумного аскетизма, но также идеального знания Священного Писания. «Богатство, честь, слава — все минет, все опадет, как цвет», — учил святой. По преданию, неприязнь роскоши у Нила была настолько велика, что, когда царь хотел построить в его пустыни каменную церковь, преподобный явился к нему во сне и приказал построить более скромную церковь — из дерева. Имя Нила Сорского на слуху, однако серьезным критиком церковных укладов он в сущности не был. Гораздо больше на этой ниве отличились его последователи. В прошлой публикации (см. «Новую» №21 от 22 марта 2013 г.) мы уже упоминали Максима Грека. Представитель знатного рода, он уже в 20 лет пытался сделать карьеру политика — но безуспешно. Тогда Максим (в миру Михаил Триволис) отправился в охваченную ренессансными настроениями Италию, где изучал философию и богословие в лучших университетах того времени. Возможно, решающим в его судьбе стало знакомство с доминиканским священником Иеронимом Савонаролой, которого сейчас принято считать одним из родоначальников европейской реформации. Несомненно, Иероним оказал глубочайшее влияние на взгляды Грека. Вернувшись в Грецию, Максим принимает монашество. Доживать бы ему спокойно свой век в теплом греческом климате, если бы не великий князь Василий III. Для перевода духовных книг он запросил у Афона монаха Савву. Однако тот был для столь серьезной миссии слишком стар, и потому вместо него отправили молодого и энергичного Максима Грека, хотя тот даже не знал русского языка. В Москве Максим быстро включился в работу по переводам и корректировке имевшихся книг. А вот с загадочной русской душой отношения не сложились: жизненный уклад Московской церкви никак не вязался с христианскими идеалами, впитанными в охваченной гуманистическими идеями Италии. На просьбу отпустить его домой князь отвечал отказом. И вскоре стали появляться критические тексты. Основная претензия Грека была все та же: почему золото для церкви важнее веры? «Вы, подобно язычникам, не знающим Меня, Бога, всею душою прилепились к собранию богатства, предались пьянству, неправдам, разврату, как нисколько не думающие быть судимыми за это Мною, страшным Судиею», — возмущался от имени Божьего Максим Грек. «Вы же друг другу завидуете, друг друга ревнуете, и, как дикие звери, восстаете друг против друга яростью и бесконечною враждою. <…> Вы же ныне, — о, какой невыразимый стыд! — соделались наставниками всякого нечестия, преткновением и предметом соблазна для верных и неверных, ибо наравне с простыми и невежественными людьми и объедаетесь, и упиваетесь без всякого воздержания, и с великою яростью досаждаете друг другу. Вы же установленные Моим повелением, во славу и в честь Мою, а вам во освящение и к исправлению доброго жития — праздники, сделали себе поводом к пьянству и разгулу, крайне неприлично бесчинствуя в эти дни». Загадочная русская душа столь откровенных упреков не стерпела. Время идет — методы не меняются. «Иностранного агента» Максима Грека обвинили в связях с турецким правительством, а также в ереси. Работы по переводам обозвали «порчей» богослужебных книг. После чего заточили Грека в монастырь, где он и коротал оставшиеся 30 лет жизни. Надо сказать, через 432 года исхудавшая от коммунистических лишений и воодушевленная порывом к возрождению духовности Русская церковь переоценила наследие Грека, признав его правоту. В 1988 году он был причислен к лику святых. Прошло еще всего 24 года — и уже большой вопрос, пришло ли бы в голову церковным иерархам сделать это сегодня. Через века проповедь звучит не так уж и болезненно — но попробуйте повторить все те же слова в публичном поле путинской России. Да еще и от лица заезжего монаха. Думается, остервенелая реакция Государственной думы не заставит себя ждать (кстати, в далеком XVI веке бояре в дела духовные так откровенно не вмешивались). Еще одним острым на язык «оппозиционером», которого перемолола машина церковного правосудия, был Вассиан Патрикеев. Он происходил из влиятельной княжеской семьи и в молодости активно участвовал в политической жизни страны. Успел блеснуть дипломатическими талантами в Литве, затем проявил себя уже как военачальник в походе на шведов. А дальше — неверная ставка в подковерной борьбе за власть. И Вассиан вынужден постричься в монахи. Однако энергии не растерял. Был хорошо знаком с Максимом Греком — вместе они переводили священные тексты. А попав под влияние Нила Сорского, фактически возглавил движение нестяжателей. Но если для Нила Сорского нестяжательство было принципом личной жизни, то Вассиан пытался сделать его принципом всей Русской церкви. «Иноки, уже поседелые, шатаются по мирским судилищам и ведут тяжбы с убогими людьми за долги, даваемые в лихву, или с соседями», — передавал Вассиан через столетия «привет» Владимиру Гундяеву. И продолжал в типично нестяжательском духе: «Наши же предстоящие, владея множеством церковных имений, только и помышляют о различных одеждах и яствах; о христианах же, братиях своих, погибающих от мороза и голода, не прилагают никакого попечения». Красноречие Патрикеева стоило ему жизни. На церковном разбирательстве специально приглашенный свидетель заявил, будто Вассиан называл Христа тварию и говорил: «Святые отцы писали не Святым Духом, а диавольским». Ему также вменяли еретические высказывания о том, что Христос не имел материального тела. В итоге Патрикеев был заточен в Иосифо-Волоколамский монастырь, где уже через год умер. Как говорят, содержавшие монастырь иосифляне попросту заморили его. Нетрудно догадаться, что массовые расправы происходили не без ведома великого князя. Как и сегодня, подлинный дух Евангелия, к которому апеллировали нестяжатели, был не во всем созвучен с целями укреплявшего самодержавие Кремля. А последователей Нила Сорского новая формула политической жизни «Богу богово, а кесарю — и кесарево, и богово» не устраивала. Зато вполне пришлась по вкусу их внутрицерковным идейным противникам. Это ведь именно иосифлянину Филофею приписывают знаменитую идеологему «Москва — Третий Рим». Свежая идея о божественном происхождении светской власти оказалась настолько привлекательной для нарождающегося царизма, что он был готов на время закрыть вопрос о богоугодности обширного монастырского землевладения. Стоило ли разменивать евангельские идеалы на материальные блага и поддержку светской власти? Уже через пару десятков лет — в правление Ивана Грозного — стало понятно, что в Кремле церковь просто использовали. Взяв на вооружение принципы божественного происхождения самодержавия, власть имущие возвращались к нестяжательской риторике, когда им было это выгодно. Шутка ли, но в итоге именно Грозный прослыл одним из самых последовательных критиков церковных пороков XVI века. Получается, с чем боролись, на то и напоролись… Увы, за свою историю эту ошибку РПЦ повторит не раз, самым нелепым образом прогибаясь под политические режимы во имя собственного благополучия.