Тоталитературные секты

Когда в редакцию нашего издательства звонит автор, чтобы предложить свою рукопись, я спрашиваю: «А что у вас?» Если говорят, что фантастика, я с облегчением сообщаю, что фантастику мы не печатаем.

Если говорят «современная проза», я, разумеется, предлагаю присылать, хотя на 99 процентов уверен, что речь идет о какой-нибудь фигне. Автобиографический роман о жизни девушки, два года работавшей проституткой в Южной Корее! Современный роман о любви для целевой аудитории в возрасте от 23 до 37 лет! Роман, на 3000 страницах рассказывающий о жизни простого советского паренька! Все это не моя фантазия: спросите любого сидящего на «самотеке» редактора.

И все-таки, когда автор аттестует свой труд как «современную прозу», остается хотя бы призрачный однопроцентный шанс, что это что-то стоящее. Когда человек — сам! — говорит о своей прозе, что это «фантастика», даже такого шанса, увы, нет. Потому что хорошую прозу фантастикой не назовут.

Даже если человек написал про марсиан с бластерами — если у него есть хоть капля сознательности, он будет как огня бежать жанровой характеристики «фантастика». Потому что фантастика — это фэндом, это болото, это секта.

В этом болоте, если кинуть в него камень потяжелее, поднимается оглушительное кваканье. «Олег Дивов — это кто, блин, такой?» — в шутку написал в пресс-релизе к объявлению лонг-листа «Нацбеста» Виктор Топоров. Что тут началось! Обиделись бедные фантасты, что не соблюдают их цветовую дифференциацию штанов.

Больше всех, кстати, обиделся почему-то не сам Дивов, а другой номинированный на премию фантаст, автор, по собственному признанию, «тяжелого социального романа». Роман и вправду тяжелый: мой ридер насчитал в нем 800 страниц, но уже на 100-й у меня очень сильно заболела голова. Размышляя над этим эффектом — почему же так противно это читать? — я вдруг решил посмотреть статистику. Среднее количество слов в предложении — 7,5. Примерно так:

Сказуемое. Сказуемое дополнение. Подлежащее сказуемое дополнение. Союз подлежащее сказуемое дополнение. Сказуемое дополнение! Подлежащее! Подлежащее сказуемое, подлежащее сказуемое, подлежащее сказуемое. Союз подлежащее сказуемое определение дополнение. Припев два раза...

Включите себе в плеере «В траве сидел кузнечик» на бесконечный реверс и слушайте — вот что такое эта проза.

Но почему же безвестный автор так обиделся за Дивова? Ни за что не угадаете. Потому что у Дивова статистика та же: 7,5 слов на предложение.

В фантастической секте обижаются, когда проходящие мимо не отдают почестей их тотемному зверю — братьям Стругацким. «Мне показалось, что он недостаточно уважительно написал о Стругацких; если это действительно так, то на вилы его!» — восклицает блогер-фантаст.

Решительно никто в целом мире не признает романы Стругацких за что-то большее, нежели просто характерное и местами забавное явление позднесоветского технически-интеллигентского масскульта, никто. И только у Свидетелей АБС иное мнение на этот счет. И все бы ничего — всяк кулик свое болото хвалит, понятно. Но уж очень они агрессивные, на людей кидаются. Гуманисты, что сказать.

Самый сокрушительный аргумент, разумеется, — «у нас тиражи, нас читают». Аргумент этот мне, слава богу, отводить не обязательно. За меня это сделал уже в своем интервью Глеб Морев — литературовед, один из руководителей Премии Андрея Белого и портала OpenSpace. По Мореву, дела в русской прозе очень плохи (не то что в поэзии), и, условно говоря, чем меньше тираж, тем, значит, книжка лучше.

Фантасты ругают «Нацбест» за то, что он слишком «эстетский», а Морев — за то, что слишком «популяризаторский». Идеалом для литературного конкурса Морев видит конкурс классической музыки или haute cuisine-конкурс — соревнования в областях, которые заведомо не интересны никому за пределами узких корпораций.

Морев, таким образом, согласен на понижение статуса литературы до культурной провинции, лишь бы быть в этой деревне первым, раз уж в городе получается быть только вторым.

У Морева своя секта — там Герта Мюллер значительный прозаик, to begin with, — а у фантастов своя, у них Дивов классик. Разница только в том, что одна секта маленькая, а другая большая. Одна очень маленькая, а другая — очень большая.