Ворота в Россию

Перми повезло в империи как советской, так и российской — город всегда был провинцией. Что значит провинцией? Город не имел столичных притязаний, в отличие от Свердловска или Новосибирска. Пермяки, правда, всегда отмечают, что до революции их город был губернским, но отмечают без ностальгии и сожаления о «былом величии». Действительно, «столица Урала», «столица Сибири» или даже «столица Карелии» — звучит, а «столица Прикамья» — как-то не очень. К тому же Пермь была самым западным городом России, где могли жить люди, «ограниченные в правах» по политическим мотивам. Что, безусловно, сказалось на культурном уровне. Однако это город с почти миллионным населением, огромный по масштабам (чуть ли не самая маленькая в Европе плотность населения). В Перми нет этакого провинциального снобизма, прижившегося в ХХ веке даже в Питере. А что такое провинциализм как не вторичность? Желание походить и даже по-своему превосходить центр. Столица как образец, а город как подобие (по-моему, в Йемене стоит маленькая копия Биг Бена). Пермь как-то избежала этой болезни...

Противники новой культурной пермской политики часто говорят о «варяжской природе» феномена. Действительно, Гельман действует агрессивно, «волюнтаристски», как сказали бы еще 20 лет назад. Многое из того, что он делает, кажется вызывающим и не принимается большей частью населения. О мотивах и «подлых» замыслах ходят самые разнообразные слухи и в Перми, и в Москве. «Распил бюджета», вхождение во власть, незаконное приобретение собственности, насаждение «сатанизма и постмодернизма» по всей стране — только маленькая толика того, что можно услышать. На мой взгляд, мотивы и причины «пермского ренессанса» менее важны (нас ведь не так сильно интересуют причины пермского звериного стиля), чем его значение для Перми и страны. А значение «культурной политики Пермского края» пока еще не получило реальной оценки.

Посмотрим сначала на то, что случилось с городом. Я еще полтора года назад потешался над гельмановским музеем в окружении шатров с шашлыками и шаурмой, адскими дискотеками и заблеванным берегом. И был склонен соглашаться с противниками «засилья чуждого». Но давайте задумаемся и вспомним, есть ли хоть еще один город в России, где «творческая оппозиция» представляет свой вменяемый план культурного развития в ответ на план официальный. Есть ли в России город, область или район, где есть продуманный губернский документ, определенный как «культурная политика», план развития. Есть ли в России местная группа интеллигенции, не согласная с данным документом и выдвигающая свой альтернативный проект, рассчитанный на несколько лет. Не будем оценивать достоинства и недостатки обоих проектов, но заметим, что как в Москве нет и не было «культурной политики», так и вся московская интеллигенция не может предложить ничего, кроме требований сохранить то, что еще осталось; но какого-либо проекта, плана развития (не архитектуры, а культуры в целом) нет и не было. А в Перми есть — целых два. В эту полемику так или иначе включен каждый образованный (и даже не очень) горожанин. Представители интеллигенции, «обиженные» Гельманом, спорят, возмущаются, то есть являются субъектами культурной жизни. Это явление, эта заинтересованность, пробуждение, если хотите, уже во многом оправдывает провокацию музея современного искусства.

Сильнейшее впечатление производит «Музей пермских древностей» в здании вокзала Пермь I. Это по-настоящему западный музей, не по качеству стен и окон и богатству экспонатов, а по построению. Это не собрания окаменелостей, не коллекция, а музей, в котором даже у ребенка складывается общая картина процесса, в данном случае эволюции. Пожалуй, в Москве интересной, доступной, а главное последовательной подачей материала может похвастаться только Дарвиновский музей, очень надеемся на обновленный политех, но это когда еще будет. (К сожалению, это общая претензия к российским музеям. В Историческом представлена ценная коллекция артефактов — например, наконечников стрел — но последовательной картины истории России после осмотра не складывается.)

Выставки на Речном, фестивали, спектакли «Сцены-Молот» вполне адекватны, по ним можно судить о культуре страны. Открытие книжного магазина «Пиотровский» вообще ставит Пермь в число трех городов в России, где можно найти книги независимых издательств. Количество лекций, круглых столов, гастролеров увеличилось в разы. В город стало, наконец, приезжать больше народу. Перечислять значения культурных изменений для региона можно долго и скатиться до газетного стиля восьмидесятых. Все же важнейшим, по-моему, можно считать именно появление творческой полемики.

Юлия Идлис написала, что Пермь в числе прочего служит «окультуриванию Москвы» — возможно. Но это не единственное значение пермского эксперимента для родины. И для Юлии, и для многих других, и для меня в том числе, Пермь является воротами в Россию. Приезжая в Пермь, столичный бомонд узнает нашу страну заново. Понимает: седьмая часть суши заселена не людьми в треухах и телогрейках, а нормальными людьми. Людьми с понятными эстетическими, культурными пристрастиями, говорящими с Москвой и Питером на одном языке. Что греха таить — в последнее время мы все более были похожи на западников двадцатилетней давности. Мы, конечно, знаем, что по Красной площади медведи не ходят и в очереди за туалетной бумагой не стоят, но там (мы традиционно машем рукой на восток) — terra incognita. Наличие подробных карт с железными дорогами, автотрассами, булавочными головками городов ни в чем не убеждает. Мы не любознательны, Россия в наших головах ограничена средней полосой и югом (только приморским, не Кавказом же); мы считаем, что все нормальные люди из России уже переехали в Москву. Моск­вичи спокойно относятся к переселенцам; приезжие, попадая в Москву, как бы отрицают свою причастность к России. Столичные жители с удовольствием слушают рассказы о белых медведях, праворульных машинах и всяких удивительных чудесах земли русской, не считая все это своим. В равной мере это касается и коренных, и недавних (позавчерашних кировчан, ростовцев, сибиряков, харьковчан) москвичей. Проживание известного человека в провинции (вроде Алексея Иванова) выглядит как чудачество или поза... Все это было верно до Перми. Теперь мы изменяемся и рассматриваем «замкадье» если не как свое, то хотя бы не как чужое. Намерение Андрея Родионова уехать в Пермь уже не вызывает удивления и восхищения. Если Всеволод Емелин завтра сообщит, что теперь будет жить в Астрахани, конечно, многие покачают головой, но изумленных будет куда меньше, чем пару лет назад.

Сомневаюсь, что столичный дизайнер, предложивший в качестве символа Перми красную квадратную букву «П», задумывался над схожестью этой конструкции с воротами. Символическими воротами в Россию.

Материал по теме:
Интервью с Борисом Куприяновым: «Жители России устали жить как свиньи»