Гречка как бездна

Про гречку вроде бы все понятно: как с фактической стороны (ничего, в принципе, страшного), так и с эмоциональной (население закупает). Но редко бывают истории, которые прошивают все общество. Вот как теперь. А тогда история перестает сводиться к факту, требует размышлений над ним с привлечением посторонних, казалось бы, материй. Главное, не нагородить тут конспирологию и смефуечки. Надо без этого, потому что не в самовыражении счастье, а в самом деле интересно.

Во-первых, таких историй не было давно. Сразу и не вспомнить, но вроде со времен СССР (говорят, что был «соляной кризис» в 2006-м, не запомнил). Тут любопытен уже сам факт того, что новость прошила все слои населения, вызывая желание присоединиться к ней — потому что вот, уже есть слои, а не более-менее однородная масса людей, вполне равных перед госэкономикой (черт с ней — с идеологией). Соответственно, ситуация выглядит иначе: нет очередей за угол и с раннего утра, нет нормативов отпуска количества единиц товара в одни руки. Зато имеется шустрое повышение цен, причем торговцы еще и стратегию выбирают: кто распродает запасы, повысив цену всего в два раза, а кто повышает в четыре, рассчитывая добрать не на объемы, а на то, что к ним пойдут, когда распродадутся первые.

Это же первый случай, когда такое происходит в рыночной экономике. Наверное, надо как-то специально осмыслить этот факт, хотя видно, что все работает — очередей нет. Здесь же второй момент. Раз слоев населения много, то и реагировать они должны по-разному. Нет, закупают вне зависимости от слоя. Так что тема более-менее равно влияет на всех, открывая в их нечто общее. Ну ладно, если кто-то и не закупает, то — по крайней мере — откликается или просто имеет мнение. Так и так не в стороне.

Это хорошо. Потому что если бы ажиотажа по гречке (или чему угодно другому) не было, то вот тогда бы возник повод насторожиться. Ну а как? Появились определенные риски, а население на них не реагирует. И не сплачивается в конкретном действии. Значит, то ли оно махнуло рукой на все, то ли утрачена сама общность. Это был бы сложный и неприятный вопрос, хорошо, что о нем сейчас думать не надо. Потому что: а) риски были ощущены и б) сплачиваются. Что, впрочем, происходит не без определенных издержек для власти — сплочение происходит ровно на основании уверенности в том, что она тут ничего не разрулит. Но ведь наличие общности — важнее, не так ли? И опять же в самом деле не разрулит. Но ущерб власти будет не велик, потому что на этом уровне она вообще не присутствует.

В свою очередь, а) и б) сообщают о наличии в обществе определенного иррационального чувства. Такому чувству положено возникать подсознательно. И вот она новизна ситуации: теперь это подсознание устроено на удивление логично. У засухи должны быть последствия? Да. Какие? Ну, будет какой-нибудь ущерб, прежде всего — продуктовый. Какие из продуктов в группе риска? Так ведь засуха, значит — зерно, тем более что про это уже говорили в телевизоре. Какое зерно? Однозначно, гречка. Потому что ее едят преимущественно в России, поэтому и производят там же, значит — если она тут выгорела (а выгорела), то закупить ее будет негде. Вообще, для иррациональности это как-то чрезвычайно логично. Она явно не той же природы, что паники советского времени — возникавшие вроде бы на ровном месте, зато — практически всегда не зря. Возможно, нынешняя логика иррационального говорит о чем-то хорошем. Типа открытости средств массовой информации и т. п.

Но! Вот что важно: появилось так много продуктов, что всеми не запасешься. Кроме того, раз страдает гречка, то голод исключается. То есть что, закупка гречки имеет своей целью всего-то сохранить возможность удовлетворения своих пищевых пристрастий, не мысля себе рациона без этой крупы? Но в этом варианте массовость невозможна. Значит, все интереснее, это происходит возврат к базовым повадкам — есть некоторые смутные риски, на которые надо ответить инстинктивно, что-нибудь закупив. Потребитель не так чтобы пытается обеспечить себе выживание в голод, которого явно не будет. Он именно что хочет перезагрузить себя, как «Виндоус», в безопасном, что ли, режиме: с малым количеством опций и сервиса, зато — надежном. Он хочет восстановить в себе ту версию, которая выживает и функционирует среди малого количества простых вещей и продуктов, реагируя на постоянные риски. Несмотря на все нынешнее разнообразие съедобных веществ, потребитель хочет ощутить, что в нем сохранилась и эта базовая версия. Да, он забыл, что сможет так выжить, но — получается — помнит, что надо в таких случаях делать.

И, несомненно, эта готовность отозваться на возможный риск с переводом себя в краевое, по сути, состояние, означает наличие внутренней тоски по бездне. Без нее жизнь не в радость. Это ничего, что в этот раз повод слабый. Бездна всегда рядом, и нельзя отказать себе в удовольствии ее ощутить.

Конечно, в данном случае она какая-то игрушечная. Вот если Интернет пропадет, вот тогда да, полная бездна. Это все не о том, что теперь стало больше, что терять — о том, что бездны могут менять свой внешний вид и свойства. А, значит, они всегда будут тут, неподалеку. И это самый главный, оптимистический вывод из этой истории.