День полиции

Весной следующего года российская милиция превратится в полицию. Писатель Владимир Адольфыч Нестеренко, у которого сложное отношение к органам правопорядка, представил, как мог бы выглядеть профессиональный праздник реформируемого МВД.

Обер-полицмейстер Жолдин, градоначальник Сузуев, мандрит, архимандрит и распроиерархи прибыли к Залу собраний единой колонной, своевременно. Зал был полон — приглашенные отличившиеся нижние чины заняли галерку, офицеры полиции с семьями расположились согласно чину, и только партер пустовал. Обер-полицмейстер проследовал в первый ряд, стали рассаживаться и иерархи.

Занавес раскрылся, и перед зрителями воссияла трибуна, украшенная золотым гербом с алмазными глазами.

На трибуне уже стоял какой-то человек в штатском и читал с бумаги:

— Товарищи! — сказал человек в микрофон. — Товарищи!

Жолдин сжал свисток до зубного хруста и засвистел. Тут же ответственный за проведение концерта чин, двухметровый штабс-капитан Языков, выбежал на сцену с оголенной шашкой и одним ударом снес штатскому голову с плеч.

Обер-полицмейстер неторопливо встал, сплюнул свисток и поднялся на сцену. Осветитель сопровождал обер-полицмейстера прожектором, ордена и аксельбанты сияли.

— Накося! — обер-полицместер последовательно показал кукиш телу штатского, Языкову, а затем всему залу и в конце — осветителю. Осветитель сменил ослепительный белый прожектор на кроваво-красный. — Накося! Товарищей себе, сука ебучая, нашел.

Жолдин высморкался в платок с вышитой золотом монограммой Х.З. и, обождав секунду, пока унтер-офицеры утащили тело штатского за кулисы, занял место на трибуне:
— Господа! Ставлю вас в известность, что День милиции с сегодняшнего дня упразднен. Отныне и навека мы будем праздновать День полиции! И в ознаменование этого мне дарованы исключительные полномочия, да вы уже видели, — обер-полицмейстер кивнул головой в сторону, куда унесли тело неудавшегося оратора. — Итак, у кого из присутствующих в зале есть награды за службу в милиции? Есть такие?

Зал молчал. Не то чтобы публика испугалась, но растерялась, уж точно.

— На то, чтобы избавиться от хлама, — три минуты. Можно передавать по рядам, — обер-полицмейстер кивнул Языкову, тот исчез и через мгновенье выбежал с огромной кастрюлей-вываркой, выкрашенной «под золото». — Свет погасить — время пошло!

Осветитель направил луч прожектора на кастрюлю, минуту ничего не происходило, господа офицеры отвинчивали ордена — а затем хлынул поток, бросаемые в выварку награды сначала звенели, а затем, по мере наполнения ее — лишь брякали.

— Время! Свет! — скомандовал Жолдин, в зале вспыхнули люстры. — Вместо этого мусора, я надеюсь, скоро ваши мундиры украсят новые награды. Это что?! — полицмейстер указал пальцем на какого-то пожилого попа из второго ряда. К рясе его был привинчен орден «Знак почета». — Сюда его!

Двое нижних чинов подхватили попа, который, как оказалось, был выпивши, и вывели на сцену. Полицмейстер подошел к покрасневшему от стыда попу, сорвал с него орден, вырвав изрядный кусок рясы, затем, зажав орден в кулаке, ударил попа в нос. Немедленно хлынула кровь, полицмейстер платком с монограммой стер ее брызги с мундира.

— Пошел вон отсюда! Да, и скажешь своему начальству, что ты, сука, ебаный козел! — полицмейстер отвернулся от попа, который на трясущихся ногах приблизился к распроиерарху, сидящему с благостным выражением на округлом лице. — Так вот, господа! Артисты, которые в настоящее время находятся в грим-уборных под охраной, еще не знают, что милиции больше нет. Поэтому концерт нам предстоит необычный, можно сказать — эпохальный. Такого больше никогда не будет — это первый День полиции и последний — милиции. Так что, господа офицеры, будем терпимы — пусть каждый артист исполнит свой номер, а мы по окончании примем решение — как его за это наказать. Господа офицеры!!! — возвысил голос обер-полицмейстер.

Зал вскочил и застыл по стойке смирно.

— Поздравляю вас с Днем полиции!

— Ура! Ура! Ура! — троекратно прогремело в Зале собраний.

— С богом! — Жолдин занял свое место в первом ряду. — Начинайте!

Первым на сцену вышел певец Резвон. Низкорослый, в костюме, в парике — лицо, знакомое всем с детства, знакомое до тошноты. Резвон поклонился и запел «Наша служба и опасна и трудна...».

— Стоп! — раздалось из первого ряда. Музыка стихла.

— Эта мразь много лет осуществляла связь между преступниками и коррумпированными чиновниками. Да и жид к тому же. Языков! — обер-полицмейстер, отхлебнувший из золотой фляги архимандрита, был возбужден и забыл о сказанных им же недавно словах «будем терпимы».

Языков моментально, сказывались долгие тренировки, набросил на голову Резвона мешок и без всякого труда, как ребенка, повалил артиста на пол.

— Ну-ка покажем ему, что такое «скот в мешке», — обер-полицмейстер Жолдин несколько раз коротко взмахнул рукою, как бы встряхивая или вытряхивая что-то.

Подчиненные Языкову нижние чины, ожидающие за кулисами, с резиновыми палками наготове, стали бить певца, как будто желая выбить из него одного всю многовековую пыль скитаний.

— Ну-ка поставьте чью-нибудь жену объявлять номера! — обер-полицмейстер встал и обвел глазами зал. — Вот ты! Вот эта вот! Ты, ты, сюда, бегом, быстро!

Моложавая дама в леопардовом платье, с выдающейся прической, похожей на петушиный хвост, вышла на сцену. Языков вручил ей список и микрофон.

— А сейчас выступит лауреат и певец Сергей Ризенштуцер, — зал стал аплодировать, до тех пор, пока на сцену не вышел Ризенштуцер, высокий лысый мужчина в расшитом золотом черном костюме, напоминающем какое-то церковное облачение, только приталенное.

«Хо-о-о-о-сто-о-о-о...» — затянул, подвывая певец, и зал сразу стал ему подпевать, с галерки даже кто-то присвистнул в одном месте припева, видно было, что песню знают и любят.

После выступления Жолдин жестом попросил микрофон:

— Вот полюбуйтесь, господа, на вот это вот. Казак, несомненно казак! — зал разразился хохотом. — Червонный казак. А что с нашими казаками принято было делать у таких вот как ты, а?! — полицмейстер напрямую обратился к певцу.

Тот еще улыбался, но страшная гримаса догадки исказила его лицо.

— Погоны вырезали на плечах! По-го-ны! — полицмейстер отдал микрофон мандриту и щелкнул пальцами, тот подал ему фляжку. — А мы погонов не режем, мы тебе, сволочь, вырежем звезду.

Ризпенштуцер резко отпрыгнул, но сзади его уже стоял вездесущий Языков, набросив певцу на шею веревку, он затянул ее и опустил полупридушенного певца на сцену.

— Ну, господа, кто будет резать звездочку? Есть добровольцы? — обернулся к залу Жолдин. Все мужчины в зале вскочили со своих мест и приняли строевую стойку. — Вот так то. Вот что значит полиция! Это вам не это, — полицмейстер снова отхлебнул из фляжки мандрита. — Седьмой ряд шестое место — на сцену!

Немолодой полковник с одиноким значком Суворовского училища выбежал на сцену, ударил Ризенштуцера по голове носком сапога и, взяв саблю Языкова, стал вырезать на лысине лежащего без сознания певца звезду.

— Ну, что ты там нарезал? Показывай! — полицмейстер посмотрел на окровавленную голову еще недавно такого респектабельного и вальяжного певца.

— Ты, полкан, ты идиот?

— Никак нет, господин генерал-майор, — принял строевую стойку полковник.

— Пятиконечные звезды им резали! А они нам — осьмиконечные! А ты что резал?

— Виноват, господин генерал-майор! — полковник перепугался не на шутку, и красное лицо его стало серо-розовым, как срез вареной колбасы.

— Виноват — значит, пошел вон! И своих забирай, нечего здесь! Виноват! Дурак раз виноват! — под улюлюканье зала полковник, сгорбившийся и ставший каким-то жалким, жалким пенсионером всего за двадцать шагов, вышел из зала. За ним выбежали его жена и две дочери-школьницы.

— Махмуд Самосеев, Алена Шурапп — юмористический скетч, — прочитала с листа дама в леопардовом платье. В зале грянули аплодисменты.

...

Ну что, вот и последний номер, — обер-полицмейстер, изрядно приложившийся ко второй фляге архимандритовки, клевал носом. — Концерт окончен, господа! Господа офицеры!

Зал вскочил и замер.

— Концерт окончен! Все свободны! Расходись, еб твою мать!

Офицеры с семьями поспешили к выходу, попы с дьяками, встав лицом к залу, мелко крестили спины уходящих. Труп последнего танцора унесли за кулисы. Языков на корточках искал на сцене гильзы.

— И еще! И еще, — ревел обер-полицмейстер, но его уже некому было слу...

Иллюстрации: Андрей Носков, Владислав Горин