Каким будет завтра

О стирании границ между науками сегодня говорят везде и всюду. Только Перми в течение сентября прошли три знаковых события: экономический форум, посвященный культуре, фестиваль театра и кино «Текстура» и — 17 сентября — конференция TEDxPerm, объединившая на одном поле ученых, художников, предпринимателей, инженеров и многих других, кого можно назвать творцами.

Фото: TEDxPerm

TEDxPerm — российская версия глобального просветительского проекта TED (Technology, Entertainment, Design), который существует с 1984 года. Проект удовлетворяет главный для постиндустриального общества «голод» — необходимость в знаниях и новой информации. Для России конференция TED в Перми стала третьей, на нее были приглашены участники из США, Индии и России. Каждый говорил на свою тему — будь то нано-частицы, предпринимательство в российской провинции, компьютерное образование детей в бедных штатах Индии или страх любви — но рефреном всех выступлений была тема «Искусство быть». И здесь нужно отметить выгодность выбранной площадки: TEDxPerm разворачивался в самом молодом пермском театре «Сцена-Молот», декларирующем то самое отсутствие границ между жанрами искусства.

Из всех выступлений на TEDxPerm «Соль» выбрала три, по которым можно судить о контексте конференции. Филолог Максим Кронгауз рассуждает о том, что в первую очередь реагирует на изменения, — о языке, в частности, об отмирающих словах. Всемирно известный ученый-физик Сергей Капица рисует график перехода современной цивилизации из одной формации в другую. А психолог Ольга Троицкая предлагает ментальный портрет человека, живущего в состоянии этого базового перехода.

Максим Кронгауз, доктор филологических наук, профессор, директор Института лингвистики РГГУ:
— Мы живем в странное время и в странном мире. У этого мира две особенности. Первая: мир очень быстро обновляется, причем обновление касается всех областей — политики, социального устройства, технологий, культуры и, естественно, языка. Вторая: между людьми проходят разрывы по разным критериям — по возрасту, полу, образованию, по политическим взглядам и, в том числе, по культуре.

По статистике, каждые две недели в мире умирает один язык. Русскому языку умирание не грозит, но тем не менее от нас то и дело уходят слова. Как быть с ними: позволить уйти навсегда, ведь появляется большое количество других слов, или пытаться как-то их сохранить?

Вот, к примеру, словосочетание «печатная машинка». Как предмет печатные машинки ушли от нас совсем недавно, в середине 1990-х, поэтому словосочетание еще не стало архаизмом. Но сегодня практически исчезло из языка другое словосочетание — «пишущая машинка», которым печатная машинка именовалась изначально.

Названия уходят не сами по себе, они уходят целыми блоками — выпадают из нашей памяти, потому что выпадают целые ситуации. Словосочетание «пишущая/ печатная машинка» существовало не само по себе. Оно было вписано в целую культурную ситуацию, которую мы утратили. Это был очень важный культурный элемент — набирать тексты на машинке. Рядом с «пишущей машинкой» стояли такие слова, как «машинистка», «копирка» и даже «пишбарышня» — слово, которое употреблялось в 1920–1930-х годах. А эта бывшая когда-то знаменитой фраза «Эрика» берет четыре копии» из песни Александра Галича? Кто из молодых людей сегодня поймет, о чем она. Кто догадается, что Галич имел в виду немецкую машинку «Эрику», которая с помощью трех листов копирки могла пропечатать только четыре листа бумаги?

Подобных ситуаций очень много, а слов, выпадающих из нашего сознания, — огромное количество. Скажем, «промокашка» — чрезвычайно важный культурный объект. Важный не только потому, что ею промокали чернила, а потому что на ней еще писали записки друг другу; потому что промокашки жевали, засовывали в трубочки и плевались ее кусочками. «Промокашка» тоже существовала не одна, а в семантической сети. Рядом с «промокашкой» всегда были «чернила», «чернильница», «перо», «перочистка», «пресс-папье», а также замечательное слово «клякса». Кто из детей сегодня поймет название фильма «Скрипка, автомобиль и собака Клякса»? Смогут ли они ответить, почему Кляксами называли только маленьких черных терьеров, но никогда это имя не могла носить, скажем, немецкая овчарка?

Итак, уходят предметы, за ними уходят ситуации, и следом за ними пропадают слова. Что делать? Можно ли и нужно ли спасать слова? Ответ первый, простой: нет, не нужно. Но я лично с этим не согласен.

Можно попробовать сохранить слова в памяти, но память у нас короткая и ненадежная. Другой вариант — хранить слова в словаре. Нормальный традиционный способ. Но кто в наши дни обращается к словарю? Разве только человек, который сталкивается с незнакомым словом в тексте и, чтобы понять, о чем речь, начнет рыться в словаре.

У меня очень простое предложение — создать виртуальный или реальный (что сложнее) музей слов. Сохранять слова вместе с ситуацией и контекстом. Все знают о существовании городов ремесел, где можно самому попробовать подковать лошадь или выдуть стекло. Здесь должен быть применен такой же подход. В музее слов должны быть фотографии предметов, должны быть перечислены крылатые выражения. Единственный способ сохранить слово — сделать его живым, вернуть ему жизнь, погрузив в ту или иную ситуацию, в которой оно когда-то существовало.

Фото: TEDxPerm

Сергей Капица, доктор физико-математических наук, профессор, главный научный сотрудник Института физических проблем им. П. Л. Капицы РАН, действительный член РАЕН, действительный член Европейской академии наук. Главный редактор журнала «В мире науки»:
— До недавнего времени мир развивался по восходящей кривой. Нам всего хотелось больше: больше людей, детей, денег, удобств. И вот наступил период в пятьдесят лет — ничтожный в масштабах истории, — когда население Земли больше не увеличивается. Это начало великого перехода, во время которого должна измениться парадигма человеческого развития.

Мы подходим к величайшим потрясениям в нашей жизни, подобных которым за все историю человечества не было и, наверное, не будет. Чума, голод, войны — ничто, по сравнению с тем, что сейчас происходит в этот короткий временной период. Причем половину этого периода мы уже прожили — осталось еще лет двадцать пять. Этот базовый переход претерпевают сегодня все страны: и развитые, и развивающиеся.

Что изменится в результате перехода? Изменится возрастной состав населения, и это самое важное. Мы уже переживаем перемены: детей мало, стариков много — таков кризис современного общества. Маленький всплеск рождаемости, который в России произошел в прошлом году, не отменяет общую тенденцию. Эта тенденция заставляет нас менять образ жизни, образ мышления, образ развития.

Демографические изменения влияют на распределение рабочей силы. Мы уже видим промежуточные результаты: вымирают малые города, деревни теряют людей. Америка в этом отношении немного зашла вперед — на тридцать-сорок лет, по сравнению с нами. В Америке сегодня полтора процента населения кормят всю страну да еще экспортируют «ножки Буша» по всему миру. Сегодня в производственной сфере США занято пятнадцать процентов населения, а в мягкой сфере, в сфере услуг, управлении, здравоохранении, образовании, всего остального — восемьдесят процентов жителей страны. Таков новый мир, в который Россия еще только вступает.

Вопрос, какова будет роль науки и культуры во всей этой сфере? Культуру бессмысленно рассматривать без влияния науки, потому что, в конечном счете, культура есть способ передачи науки следующему поколению. Мы обычно делим науку на фундаментальную, прикладную и производственную. Каждая оправдывает себя в разные сроки. Сто лет внедряются достижения фундаментальной науки: сегодня сто лет исполняется квантовой механике, учению Дарвина. Фундаментальная наука требует единицы вложений, ее мотивы — познание, а не выгода. Прикладная наука окупается за десять лет. За этот срок можно сделать новую машину, новое изобретение — реализовать новые идеи. Мотив прикладной науки один — польза. Быстрее других оправдывает себя производственная наука, но вложений она требует намного больше, чем две другие отрасли. В этом случае работают мотивы развития и получения сиюминутной прибыли. Чтобы через сто лет наука отдалась в стократном размере, нужно начинать вкладываться в нее сегодня.

Сегодня развитие русской науки зависит от вхождения ее в мировую науку. Советская наука развивалась в замкнутом пространстве. Она, конечно, имела контакты с внешним миром, причем даже больше, чем сейчас, но тем не менее была замкнутой. Наши специалисты, уезжая сегодня по собственному желанию на стажировку за рубеж, решают проблему, которой должно заниматься на государственном уровне. Еще в царской России лучших студентов отправляли на два-три года в Европу, и это был естественный процесс. Основное образование вы получаете дома, на своем родном языке, а потом отправляетесь в Европу повышать квалификацию. Эту практику необходимо восстанавливать.

Второй приоритет, которым нужно заниматься, — это борьба с бюрократией. Бюрократия — главный враг инноваций, на путь которых мы сегодня вступили. С этой проблемой нужно бороться серьезными политическими методами.

Третье — нужно дать возможность молодым заниматься наукой, создать для них все условия. Если кто помнит, [Игорь] Курчатов и его команда, когда они занимались разработкой атомной бомбы, все были моложе сорока лет.

И, наконец, четвертое — нужно оставить в покое нашу систему образования. Наше образование всегда котировалось на очень высоком уровне и до сих пор держит марку. Такие корпорации, как Google или Microsoft имеют в своем руководстве много русских воспитанников, что лишний раз доказывает совершенство нашей системы обучения. Зачем нам подражать каким-то провинциалам, которых нам приводят в качестве примера? У нас свой способ обучать людей, проверенный на мировой рынке.

Фото: TEDxPerm

Ольга Троицкая, психолог, консультант, семейный терапевт. Руководитель программы по образовательной кинезиологии в Центре развития межличностных коммуникаций:
— Моя тема: «Почему вдруг стало сложно просто любить?». Эту тему я вытащила из прямого общения со своими клиентами. На группах, в частных беседах люди долго говорят о том, как они хотели бы выстроить отношения, как они хотели бы быть счастливы. А потом воровато смотрят в пол, на стены и вдруг — то ли говорят, то ли спрашивают: «Ольга, но ведь любви-то нет?» И каждый раз я отвечаю им, что она есть.

Я знаю, что любовь есть. Знаю, потому что есть все мы, живые, родившиеся в результате любви между мужчиной и женщиной, неважно, сколько она длилась: пять минут, месяц, год или всю жизнь. Но если в мире живут люди творческие, живые — значит, она была. Есть очень страшная фраза в Библии: «Несчастные люди, рожденные студно». «Студно» — значит без любви, в холоде. Как будто просто сошлись мужчина и женщина (или их свели, или они решили, что так надо), совершили технический половой акт, соединили клетки — и родился человек, но не было в его рождении энергии любви. И вот я думаю, почему люди стали так тревожно спрашивать о любви, почему они смеются, когда говорят о ней, почему они готовы ее обесценить, лишь бы не почувствовать.

Очень долгие годы, века, а может, тысячелетия, человека вели за руку. Вели архетипические устои, правила, религия — все вокруг человека указывало ему на то, как надо жить. Человек чувствовал себя ведомым, и это было не страшно. Вспомните себя в детстве — правда же, всегда легче, когда тебя кто-то ведет за руку? Но современный мир вдруг побежал — стали катастрофично нарастать изменения, поднялась общая тревога. Мы сегодня должны немедленно решать, что сохранять: слова, мир, науку, то, другое, третье. Встревоженные люди кричат со всех кафедр друг другу: «Ты должен сохранить природу — от тебя это зависит!», «Ты должен сохранить человечество — от тебя это зависит!», «Ты должен, в конце концов, сохранить науку!»

Так появляется иллюзия, что человек — контролер, и все в мире зависит от него. Это очень страшно. Это поднимает огромную тревогу, из-за которой человек начинает контролировать свою жизнь, свои чувства, себя до последнего патрона, чтобы быть уверенным, что он не ошибется. Из этого контроля вырастает другая иллюзия: я должен жить не сегодня, сейчас я должен что-то делать, чтобы быть здоровым, умным, успешным, а вот потом, когда у меня все это будет, я точно рассчитаю шаги, найду подходящего партнера и разрешу себе любить — годам к ста пятидесяти, наверное.

Появляется странная иллюзия бессмертия.

У нас по улицам ходит очень много «бессмертных» людей: они не живут — они готовятся жить потом, когда найдут ответы на основополагающие вопросы. Тема этого семинара — «Искусство быть». Быть — это значит смотреть, участвовать, ощущать все мелочи жизни. Не искать ответы на глобальные вопросы современности, а чувствовать мелочи жизни — вкус, цвет, запах, краски. Только мы боимся этого: ведь если расслабиться и перестать контролировать мир, вдруг его отберут?

И современный человек отказывается от любви. Он говорит: «У них там, наверное, была любовь, потому что им легче жилось. А у нас чего-то другое, что-то непонятное. И можно я лучше не буду входить в эту воду? Можно я лучше почитаю или посмотрю, как любят другие — оно как-то спокойнее?» Человек боится открыться и просто почувствовать. Он боится, что все кончится не так, как ему хочется. Но все в жизни кончается не так, как бы нам хотелось, — все кончается нашей смертью. И получается, что иллюзия бессмертия — это постоянный страх смерти и того, что все закончится. Так, может, уж лучше не пробовать? «Если у вас нет собаки, ее не отравит сосед», — поется в известной песне. Если ты не будешь любить, то не почувствуешь разочарования. Но что тогда ты почувствуешь? И что ты сможешь сделать в этом странном мире?

Когда я говорю клиентам о таких вещах, часто находятся люди, которые очень усердно кивают головой: «Мы вас правильно поняли. Человек должен любить мир, высокие ценности, всех людей на свете». Но я сейчас говорю не о всеобщей благостной любви к миру. Я говорю о живой, терпкой, дающей новую жизнь любви между мужчиной и женщиной. Это — основа человеческого существования, основа продолжения рода и основа энергии. Потому что, когда есть мужчина и женщина и между ними есть любовь, возникает великая энергия делания. Любовь творит, она дает импульс к творению. И не надо отодвигать ее на потом.