Мертвая зона

Режиссер Майкл Хант отправился на Урал, чтобы поставить оперу на территории гулаговской зоны.

Майкл Хант уверен, что тяжесть прошлого можно компенсировать лишь радостью будущего.

Фото: Антон Завьялов / Пермский академический театр оперы и балета им. П. И. Чайковского

В начале лета в музее политических репрессии «Пермь-36» состоится постановка оперы «Фиделио». Английский режиссер Майкл Хант рассказал, как пришла мысль перенести спектакль, действие которого развивается в тюрьме, в настоящий лагерь. И, главное, объяснил, к чему вообще такая изощренность.

— Вы во многих мемориальных музеях бывали?
— Я был в Струтхофе, Аушвице-Биркенау, в Дахау. Они отличаются от Перми—36. Это не гулаговские лагеря, где задача заключенных — работать до изнеможения. В [немецких] концентрационных лагерях с людьми поступали иначе: их заводили в газовую камеру.

— Но, говорят, именно в Дахау Вы планируете поставить оперу «Фиделио» после премьеры в Перми-36?
— Мне поступило от немецкой стороны такое предложение, но я его пока не принял. Я не думаю, что стоит переносить туда этот спектакль. Атмосфера Дахау иная, она отличается от той, что питала мой замысел. История «Фиделио», как мне кажется, все-таки не о том, что могло бы быть в концентрационном лагере.

— А о чем она, по-вашему?
— «Фиделио» — это история о женщине, которая переодевается в мужчину, чтобы вызволить из тюрьмы своего возлюбленного. Его арестовали, но куда увели, Леонора не знает. Чтобы найти любимого, она устраивается охранником в тюрьму. Проходит время, но ей никак не удается хоть что-то узнать о нем. Известно лишь, что в этой тюрьме содержится один таинственный заключенный, который сидит отдельно от всех и которого никто никогда не видел. По слухам, это личный враг начальника тюрьмы. Однажды в тюрьму приезжает министр. Чтобы тот не узнал об узнике, начальник тюрьмы решает расстрелять заключенного. Леонора в образе охранника Фиделио отправляется для исполнения приказа. Это ее единственный шанс узнать, наконец, кто скрывается под таинственным псевдонимом.

— Пожалуй, такая история могла бы произойти в Перми–36. Там было две зоны — строгого и особого режима. Заключенные одной зоны могли не знать о заключенных другой.
— У Бетховена, кстати, написано, что этот таинственный узник содержится в специальной зоне для политических заключенных. В лагере «Пермь-36» заключенные из зоны строгого режима действительно могли не знать о тех, кто сидел в зоне особого режима. Мы придумали, что в нашей постановке зрители идут вслед за Леонорой—Фиделио, заходят в последний барак — и оказываются в полной темноте. Развязка будет неожиданной.

— Костюмы в спектакле будут совпадать с настоящей формой охранников? Во что переодевается Леонора?
— Переодевание Леоноры символично. Сначала она предстает перед зрителями в историческом платье XVIII века, затем переодевается в мужской костюм той же эпохи. И далее, по ходу спектакля, она несколько раз меняет одежду, которая становится все современнее.

— Как вы собираетесь использовать в своей постановке территорию музея, ведь там все так же, как в лагере для политзаключенных?
— Я сразу понял, что нельзя использовать музей только как декорацию, нельзя устанавливать там оперную сцену и партер. Гораздо лучше, если действие будет развиваться на территории всего музея, а зрители станут соучастниками происходящего: будут переходить из барака в барак вместе с артистами и музыкантами. Всего в постановке участвуют 600 человек, часть из которых волонтеры. Оптимальное количество зрителей одного спектакля — 250 человек. Тем более что по документам именно столько заключенных единовременно содержалось в одном бараке.

— Что символизирует оранжевый цвет в сценографии «Фиделио»?
— Изначально это цвет-ориентир, указывающий зрителям, куда идти. Мы же ставим спектакль на открытом воздухе, поэтому бесполезно пытаться выделить что-то театральным светом. Вместе со сценографом Шарлотт Скин Кетлинг мы решили, что оранжевый цвет, не характерный для серо-белой палитры лагеря, сразу привлечет внимание. Однако смысл его не только в этом. Наши заключенные зоны особого режима ходят в оранжевых робах, как в тюрьме Гуантанамо. Я приехал в Пермь не для того, чтобы показать русским советскую историю и напомнить, что ГУЛАГ — это ее ужасные страницы. Я хочу показать, что лагеря для политических заключенных могут возникнуть, где угодно: в СССР, в Китае, в Аргентине...

— ...И поэтому в заключении может оказаться любой человек. Вот вы лично не боитесь попасть за решетку?
— Я — нет. Я живу в стране, которая всегда позволяла мне чувствовать себя свободным. Разве что в молодости, когда я учился в университете, полицейские иногда меня останавливали, потому что я выглядел не так, как все. Например, однажды я шел с плейером, и меня заподозрили в том, что я его украл. Но это было давно, сейчас я уже не выгляжу подозрительным. Я привык думать и поступать так, как считаю нужным, и идти туда, куда хочу.

Фото: Антон Завьялов

— На предложение Георгия Исаакяна, художественного руководителя Пермского театра оперы и балета, который придумал поставить оперу в музее политических репрессий, вы согласились сразу?
— Да. Георгий показал мне фотографии Перми–36, и я сразу понял: это то самое место, где должна звучать музыка Бетховена! Потом, уже оказавшись там и увидев все своими глазами, я убедился, что интуиция меня не подвела: это место для «Фиделио».

— Георгий Исаакян всерьез взялся за оперу. До него в мировой культуре устойчивым было только понятие «пермский балет».
— Да, о пермском балете я слышал до своего приезда в Пермь. Хотя, мне кажется, за границей все, что называется русским балетом, в принципе привлекает публику. Потому что русский балет — это большая традиция, которую люди хранят, передавая от поколения к поколению. Сам я не балетоман, и никогда с этим видом искусства не работал. Хотя 1,5 года назад я получил весьма странное предложение: меня пригласили на должность исполнительного директора Королевского балета в Лондоне. Я очень удивился и вежливо отказался.
Что касается пермской оперы, то она сегодня начинает выходить из тени. Все благодаря усилиям Георгия Исаакяна, который регулярно ездит на европейские оперные конференции и рассказывает про пермский театр. Постепенно люди начинают интересоваться тем, что происходит в Перми. Проекты, которые организует Исаакян — «Оперная Пушкиниана», или двухдневная постановка «Войны и мира», или «Фиделио» — помогают пермской опере громче заявлять о себе.

— Какой реакции на «Фиделио» вы ждете от театрального сообщества?
— Я уверен, 3 июля 2010 года (на этот день назначена премьера) станет переломным моментом в истории пермской оперы. Я не помню случая в мировой практике, чтобы оперу перемещали за рамки классической театральной сцены в том формате, какой предлагаем мы. Были случаи, когда артисты выступали под открытым небом: для этого на открытой площадке устанавливали сцену, а для зрителей расставляли стулья. Но в плане театрального языка в этом не было новаторства. Мы же включаем наших зрителей в происходящее. Уже сейчас к «Фиделио» приковано внимание крупнейших западных изданий и телеканалов, таких как «Нью-Йорк Таймс» и «Би-би-си». Если получится хорошо все организовать, реакция на событие будет мощной.

— Спектаклей будет всего семь. Зрителей, как вы уже говорили, — всего 250 человек за раз. Думаете, людям, не подкованным в оперном искусстве, хватит там места?
— Я уверен, что «Фиделио», в первую очередь, и привлечет внимание тех, кто обычно в театр не ходит. Уже сейчас в моем блоге и на страничке на Facebook многие интересуются подробностями. Эти люди не считают себя горячими поклонниками оперы, но новости с наших репетиций подогревают их любопытство. Люди всегда интересуются новым, неформатным. Конечно, мне хочется, чтобы этот спектакль привлек как можно больше зрителей-неофитов. Было бы странно и бесполезно делать что-то и не рассчитывать на новую публику, не так ли?

— И все-таки опера — достаточно «форматное» мероприятие для музея памяти. А этично ли проводить на местах гибели людей, скажем, фестивали и рок-концерты?
— Не удивляюсь вашему вопросу. Знаю, многие считают это неуважением — проводить в мемориальном музее фестиваль, на который съезжается большое количество разномастной публики. От нее, мол, можно ожидать чего угодно. Но лично я считаю, что закрывать место, где происходило что-то плохое, и окружать это место ореолом «священности» — не самое лучшее решение. Тяжесть прошлого нужно компенсировать радостью будущего. В Дахау и Аушвице-Биркенау царит глухая тишина. На территории этих лагерей совершались такие страшные преступления, что там даже птицы не поют. Как людям жить с такой тяжестью? Только приносить в такие места свою радость и, тем самым, искупать то плохое, что там было.