Глиняная теология

«Инсталляции» Александра Бродского в PERMM — хороший аргумент в пользу того, что бог был архитектором.

На этой выставке очень легко почувствовать себя Богом. И не только потому, что приоткрыв здесь мусорный бак, можно увидеть внутри целый мегаполис и при желании вступить с ним в контакт — плюнуть, например, чтобы там, внизу, не расслаблялись. Богом себя можно почувствовать в первую очередь потому, что жизнь в «Инсталляциях» предстает как на ладони — распростертая в пространстве и времени, тревожная и настоящая. Тишина, тление, дым, когда автомобильные гудки и шум, когда и прекрасная музыка. А ты глядишь на все это снаружи, из другого пространства — огромный и отстраненный.

Правда, не покидает ощущение, что жизнь там, в этих дымных серых фабриках, в прозрачных домах и мусорных баках — немного не наша, запредельная.
Какие-то чужие, аморфные граждане — не совсем мы, но почти — сидят в психоделических фургонах и заснеженных домиках Бродского. Смотрят зацикленные фильмы, устраивают друг другу сцены, застывают в неподвижности, прячутся, ложатся спать под битловскую «Your Mother Should Know» (тоже, кстати, нескончаемую по твоей, почти божественной милости — главное вовремя подкручивать ручку огромной шарманки, окуная спальный район в беспросветную метель).

И город у них запредельный, у нас не найти такого. Скорее всего, именно про этот город писал философ и психопат Иван Щеглов, порывавшийся разрушить Эйфелеву башню и приговоренный в итоге к электрошоковой терапии. «Нужно создать города, в которых невозможно не быть влюбленным» — вот что писал Щеглов. Мог бы написать «в которые» — и все бы рухнуло в оголтелую банальность, в тошнотворную обывательскую романтику. Но ни у него, ни у Бродского ничего никогда не рухнет. Легко создать город, любимый многими, и почти невозможно создать город — субъект любви. А Бродский целые миры спокойно штампует. Правда, в большинстве проявлений грустно, туманно, обреченно — но так, что нельзя эту жизнь и эти миры не любить. В конце концов, что их там еще спасет, прозрачных сине-серых граждан в задымленных и умирающих домах?

Больше всего творения Бродского похожи на те миры, о которых более тридцати лет назад рассказал другой архитектор — Луиджи Серафини. Этот человек написал на вымышленном языке целую энциклопедию, сопроводив ее массой безумных изображений — несуществующими животными, растениями и объектами. У Бродского и в его современных инсталляциях, и в ранних утопических чертежах можно уловить похожие мотивы и цели — попытку создать этакий архитектурный бестиарий. Правда, фантастический манускрипт Серафини воспринимается теперь как артефакт, забавная и странная книга. А архитектурные и графические химеры Бродского, пожалуй, зажили собственной жизнью в собственном мире — на выставке это очень хорошо чувствуется.

На открытии «Инсталляций» во время одной из бесед Александра Бродского спросили, можно ли говорить о смерти, имея в виду обветшание и разрушение неодушевленных объектов. «Можно», — отчеканил архитектор, будто очень ждал этого вопроса.

Глина-то — штука такая. Из нее можно сделать колосса, а можно, как показывает мировая практика, слепить живого человека. То же и в архитектуре. Пустить материал на производство торгово-развлекательного гроба или на оригинальное, пропитанное жизнью строение — вопрос личных устремлений автора. Бродский выбирает второй вариант — поэтому и можно говорить о смерти того, что живо, хотя формально неодушевленно.
«Инсталляции» вроде бы не совсем про нас, но разница незначительная. Вот так мы плаваем в городах-аквариумах, так греемся и ждем, так питаемся и перевариваем, так пустеем, сбрасываем штукатурку, разрушаемся. Наша сухая глина, разноцветный огонь, рисунки на стекле.

А Александр Бродский ненавязчиво напоминает нам, насколько это все красиво.