Прогулка вдоль забора

«Для поклонников современного искусства Пермь стала местом, где Марат Гельман, утомившись от Москвы, устраивает выставки».

Фото: Алексей Гущин / Соль

Пермь меняется. Об этом сообщает, например, плакат на въезде в город, ставший уже, пожалуй, знаменитым, как минимум в Интернете — писающий человечек с перечеркнутой струей и слоганом «Пермь меняется, меняйся и ты».
Вообще, к теме мочи мы еще, к сожалению, вернемся.
Так вот, Пермь и правда меняется. Я здесь больше года, имею, наверное, право на некоторые сравнения.
(Все я да я, но это будет текст лирический, может быть, даже, мемуарный. Могу себе позволить, я (опять я) уже все-таки не мальчик.)

Я как-то стараюсь воздерживаться от публичных высказываний о колыбели культурной революции. Кривляться бессмысленно, а изображать любовь с первого взгляда пошло, — мы с ней чужие. Это не мой город, я не хотел бы здесь остаться навсегда, сейчас мне интересно смотреть, а когда будет неинтересно, я уеду. Мы чужие, однако немного она и моя, я знаю здесь кучу разнообразных закоулков и всяких странных мест, некоторые мне нравятся. У меня здесь, в конце-то концов, друзья, и они — хорошие люди.
Кое-что мы пережили вместе. И так далее, надоело оправдываться. Понятно, наверное, уже, что я хочу поговорить о Перми.

Пермь меняется. Год назад никакой Перми в России не было. В России вообще Россию плохо знают, не особо интересуются даже ближайшими соседями, Москву — и ту ненавидят не глядя.
Мне довелось прочесть подборку газетных публикаций о Перми года этак за полтора. Несколько тысяч страниц, кстати, вроде бы и не упрекнешь страну в отсутствии внимания к городу. Так вот, еще год назад Пермь была городом, где сгорела «Хромая лошадь». Местом страшной трагедии, вызывающей сочувствие людей нормальных, и нездоровый, но объяснимый вполне интерес таблоидов, которые как раз вал публикаций и обеспечили.
Нет, безусловно, для любителей балета она была еще городом «Дягилевских сезонов», для поклонников современного искусства (думаю, тех и других одинаково немного, кстати) — местом, где Марат Гельман, утомившись от Москвы, устраивает выставки, а для духовно богатой части националистов — человек, то есть, для трех, — еще и площадкой битвы патриота Иванова против хазарского засилья.
Все. Нет. Не все. Футбольных болельщиков забыл. Аммиак! Карбамид! Клуб в Высшей лиге автоматически гарантирует внимание к городу.
Это все.
Так вот, Пермь меняется. Теперь она без всяких оговорок есть на карте российского массового сознания.
Увы, это не заслуга федеральной интернет-газеты «Соль», единственного общероссийского медиа, которое издается вне Москвы. Не плод усилий заезжих культуртрегеров. Не результат внезапного всплеска общенародного интереса к творчеству Михаила Осоргина, допустим. Не следствие Пермского экономического форума.
Пермь — это место, где происходит действие сериала «Реальные пацаны».
Как-то раз в Москве мой приятель, человек замечательный и добрый, но равноудаленный и от культуры, и от экономики, спросил меня внезапно:
— А ты вот в Перми в «Санте» бывал? Как там?
В «Санте» я бывал, но вопросом озадачился. С чего бы среднего качества ресторан в тысяче километров от того места, где происходила наша беседа, привлек вдруг его внимание? Откуда он вообще о «Санте» слышал?
Оказалось, что-то там делал Колян, главный герой мегауспешного сериала. Не пустили его туда, что ли.
Один талантливый телепроект вернул стране город. Миллионы людей теперь знают, как этот город выглядит, и каков у его обитателей акцент, и в каких случаях следует употреблять пресловутое «так-то да».
Один талантливый телепроект, ориентированный, кстати, не на самую притязательную публику, сделал по части «узнаваемости бренда» больше, чем все усилия творцов культурной революции.

«Теперь все пермские заборы раскрашены мастерами граффити из Перми, из Москвы, даже из Аргентины».

Фото: Алексей Гущин / Соль

Все, что сказано, сказано не случайно, ибо дальше собираюсь я говорить вещи, которые, вероятнее всего, покажутся моим друзьям в Перми и Москве, вовлеченным в процесс «Пермской культурной революции», крамольными, что ли.
Все вы, должно быть, слышали: Пермь — культурная столица России (пока, конечно, самопровозглашенная), Пермь хочет быть культурной столицей Европы в 2020 году, Пермь — центр притяжения мастеров контемпорари-арта и так далее, и так далее, и так далее.
И знаете что? Меня смущает этот замах. Мне совершенно не интересно, станет Пермь российскими Афинами или не станет. Потянется ли европейский обыватель, наплевав на Гуггенхайма, к сияющим высотам Речного вокзала на Каме, где ныне расположен местный музей современного искусства. Точно ли появление на улицах города спорных и, мягко говоря, не всегда однозначно прекрасных арт-объектов подстегнет местных предпринимателей и зарубежных инвесторов развивать со страшной силой экономику региона, как утверждают наиболее оптимистичные из краевых чиновников.
Вернее, так. Я, безусловно, желаю успеха всем перечисленным выше начинаниям. Хотя бы потому, что этим тут заняты мои добрые друзья. И процветания Перми желаю тоже. Кстати, город — далеко не самый депрессивный в России, и это правда.
Но, как мне кажется, нерв пермского эксперимента — не в этом.
А для федерального уровня хватит как раз и «Реальных пацанов».

«Пермская пресса ругает «Яблоко» Жанны Кадыровой — скульптуру, установленную напротив главной городской библиотеки. Чего бы и не поругать, мне вот тоже кажется, что так себе скульптура».

Фото: Алексей Гущин / Соль

Дальше не обойтись без некоторого пафоса.
Как устроена сегодня Россия для меня или вас? Для рядового обывателя, которого не касаются на самом деле никак раскол в тандеме, борьба за нефтяные трубы и прочие возвышенные материи, о которых все мы любим порассуждать? Россия порвана в клочья, скажу я вам. Россия предельно дискретна. Расколота на множество частей, никак между собой не сообщающихся. Человек живет между работой и домом, в узком кругу близких, практически в пустоте. Люди — атомы без связи, без возможности и без желания вступать в реакцию. Именно поэтому, я думаю, в первую очередь, а не в силу происков темных сил (кровавой кремлевской власти, партии воров и жуликов, вашингтонского обкома, нужное подчеркнуть) в России нет политики, например. То есть происки, конечно, место имеют, но значат гораздо меньше, чем принято думать.
Это место не для жизни, пустое поле, по которому проносятся от работы до дома одинокие, слишком одинокие для такого обширного пространства жители, друг друга стараясь не замечать. В ее пустоте тонут любые начинания.
Ладно, довольно лирики. Строго говоря, Россия сегодня — это место, в котором нет городов. Исторические причины этого печального факта понятны, но мы ведь не про историю сейчас, мы как раз про «сейчас».
(Исключениями являются, хоть и не без оговорок, Москва с Петербургом, ну так там и жизнь, включая политическую; и причина тут не только в вечном выкачивании из провинций мозгов и денег, как думают региональные ненавистники столиц; вернее, теперь уже не разобраться, что причина, а что следствие.)
Итак, пустота, и в пустоте витает власть. Пугало карающее, реже — раздающее какие-нибудь подачки.
Нет, конечно, нужна понятная оговорка. Все, что сказано дальше, — сказано о людях, решивших базовые проблемы выживания. Научившихся в этой — некомфортной, недоброй, почти не существующей России себя обеспечивать. Имеющих время и возможность задуматься.
Таких людей не то чтобы много, но они есть. Тонкий слой где-то между выживающими или вымирающими, наоборот, гражданами и хозяевами жизни. Где-то посредине. Сверху — мчат в небесных своих «Мерседесах», служебных, разумеется, с мигалками — новые сосуды с голубой кровью, князья из префектур, маркизы из ОВД. Снизу — основная масса населения. И где-то посредине — те люди, о которых я говорю. Которым повезло чуть больше, чем остальным: не надо думать ежесекундно о куске хлеба, и в чудовищ, как те, кто сверху, превращаться при этом тоже не надо.
Этих людей мало, но раз уж они тут живут, значит, имеют, наверное, какие-то права. Про них часто и восторженно говорят по телевизору, обзывая, например, «средним классом», но при этом не пытаются даже обеспечить того единственного, чего они сами себе обеспечить не могут: нормальной жизни в пространстве между домом и работой.

У человека из этой не то чтобы даже страты, а, советским языком выражаясь, прослойки, есть дом и работа. И ничего между. Нет стимула остановиться где-то по пути из пункта А в пункт В (не считая, естественно, шопинга и бизнес-ланча). Эти пустые просторы не для него. Ему не за что там зацепиться. Он, например, мог бы заплатить за билет на концерт любимой группы, но не может же он привести эту группу к себе в город. А в город к нему — если речь не о Москве, — приедет, в лучшем случае, Филипп Киркоров во время летнего чеса.
И никто — даже он сам — не воспринимает это как проблему. Ну, говорит он сам себе, не ждать же, чтобы Tricky приехал в нашу-то дыру.
И он идет к себе домой, и закрывает за собой надежную, как в сейфе, железную дверь, чтобы выйти только утром, на работу, потому что города между работой и домом нет. Спасибо, конечно, что есть супермаркеты и общепит, но это еще не город.

И вот вдруг (ну, то есть, как «вдруг», можно написать историю этого «вдруг» с учетом массы субъективных факторов, но мы истории не пишем) в одном отдельно взятом регионе общероссийской пустыни власть — именно и в первую очередь власть, и это, кстати, плохо, но похоже, иных очагов активности в отечестве не было, нет и пока не предвидится, — начинает играть в другую совсем игру.
Начинается некоторая мутация: из пугала власть по доброй воле превращается в то, чем вроде бы и должна в современном европейском государстве быть. Власть превращается в обслугу. Власть начинает делать то, чего никогда в России не делала. Власть начинает заполнять ту пустоту между домом и работой, которую человек старается не замечать. Помогать человеку обживать пространство вне личного. Строит город не в смысле возведения стен, а в смысле создания стимулов для того, чтобы выйти из дому. Понять, что, помимо частной твоей скорлупы, в которую ты от всего и от всех спрятался, что-то есть еще такое, что не только тебе не угрожает, но может даже оказаться интересным.
Я не знаю, насколько сознательно это делается. Вообще непонятно, что делается именно это. Но это получается.

«Раскрашенные заборы, перефразируя одного великого малого, лучше, чем нераскрашенные заборы».

Фото: Алексей Гущин / Соль

Когда я в первый раз приехал в Пермь, я поразился обилию серых заборов. Всюду, включая исторический центр, километрами тянулись серые бетонные заборы, изредка размеченные предсказуемыми надписями. Все это как-то не украшало город, и без того, прямо скажем, не самый красивый из тех, что мне вообще доводилось видеть.
Теперь все эти заборы раскрашены мастерами граффити из Перми, из Москвы, даже из Аргентины. И не на каждой стене — безусловный шедевр, но идти мимо этих ярких пятен веселей, чем раньше.
Может, я, по-довлатовски выражаясь, «идеалист, романтик», но мне кажется, это очень важно. Раскрашенные заборы, перефразируя одного великого малого, лучше, чем нераскрашенные заборы. Еще лучше, конечно, совсем без заборов, но ведь надо же с чего-то начинать.
Я знаю, что это очень уязвимая позиция. Что в Перми плохие дороги (очень плохие дороги), прозябает хоспис и вообще много вышло бы портянок для ребят, кабы весь кумач с рекламы музея современного искусства пустить бы на портянки. В Перми имеются те же проблемы, что и в остальной России, и власть пытается их решать в меру своей, хочется сказать, испорченности, как везде в России, и выходит скорее плохо, то есть, скорее, как всегда. Как везде в России.
Но, помимо этого «как везде», есть нечто, Пермь отличающее. Есть теперь, например, фестиваль «Белые ночи», задуманный с размахом, на месяц, в рамках которого куча мероприятий, от тех, что рассчитаны на детей — до тех, что рассчитаны на кабинетных ученых. От балетных премьер до концертов сверхактуальных европейских диджеев.
И ничего подобного нигде в России сегодня нет.
А в Перми теперь есть.

Иногда, читая бравурные отчеты об успехах культуры в Перми, я думаю, что речь — не о том. Что слишком много внимания контемпорари-арту, интересующему, в принципе, в мире, не только в России или Перми, крайне незначительный процент населения. Что вообще, слишком мало попыток объясниться, слишком много кавалерийских атак и победных рапортов. Может быть, все, о чем я писал выше, и не имеет никакого значения, а все, кто занят заполнением российской пустоты содержательными событиями, сделать хотят нечто иное. Культурную столицу, допустим. Или начальству московскому понравиться.
Но мне кажется, что это не важно. Важно, что из ничего возникает город, в который хочется выйти, открыв железную дверь собственной квартиры. В котором интересно жить.

«Противники культурной революции уже проиграли, потому что их дети завтра обязательно придут на концерт приехавшего из Европы музыканта».

Фото: Алексей Гущин / Соль

Всякое действие вызывает противодействие. Местные газеты полнятся жесткой критикой новых начинаний. А то и просто руганью. Кстати, да, в Перми полно газет, в которых можно ругать местную власть, и это тоже, наверное, не «как везде в России». Понаехали, пишут, устроили скотство, расхищают бюджеты. Размывают идентичность.
Просятся в ответ банальные критические контрвыпады — что пишут, мол, те, кто не хочет ничего делать, что желающие и способные работать в новом контексте, естественно, более теперь насыщенном, жестком, конкурентном, место себе нашли.
Между прочим, это будет правдой, но не всей. Неприятие исходит ведь не только от людей, убежденных, что пугало-власть, в пустоте летая, должно швырять им подачки время от времени. По праву, так сказать, первородства. Среди критиков — полно талантливых, хороших, умных людей, которые не хотят замечать в происходящем ничего хорошего.
И мне кажется, дело тут в некотором страхе. Открыть дверь, выйти за пределы собственного мирка в мир, обнаружить вместо пустоты город, — страшно, потому что ново.
Новизна требует смелости, а смелость есть не у всех. Если нет вокруг тотального развала — то консервативные идеи становятся самыми популярными. И это, наверное, даже неплохо. Плохо то, что слишком долгое, вопреки здравому смыслу, консервирование сносного, привычного состояния за собой влечет как раз тотальный развал.

И кое-что об идентичности. Как-то читал я в местной газете очередную критическую статью. Там автор ругал «Яблоко» Жанны Кадыровой — скульптуру, установленную напротив главной городской библиотеки.
Чего бы и не поругать, мне вот тоже кажется, что так себе скульптура.
Уродство! — писал разоблачитель. Похабель! Рушит традиционную пермскую культуру. То ли дело, например, памятник Святому Стефану Пермскому, что на Соборной площади, работы великого Клыкова! Вот бы нам, в Пермь, таких бы побольше памятников. Тут и уважение к истории, и любовь к духовности, и просто талант.
От себя замечу. Дело даже не в том, что великий Клыков, пожалуй, и Жанне Кадыровой проигрывает. Дело в том, что на Соборной площади — памятник Святому Николаю, епископу Мир Ликийских. Я вот, человек в Перми чужой, не поленился, прочел, что на постаменте написано.
Автору же разоблачительному читать незачем — у него идентичность в сердце с рождения. И, кроме того, из дому выходить страшно, а почему — смотрите выше.

«Хожу по городу и вижу не новых варваров с факелами и пятнами мочи на штанах, а симпатичных молодых людей, которые у пресловутых арт-объектов фотографируются».

Фото: Ольга Сорокина / Соль

И вот еще что. Внимательно читая местную прессу, я раз за разом обнаруживаю, что в головах у противников пермского культурного эксперимента — крайне непривлекательный образ пермяка. Пермяк у них — этакий туповатый простачок, довольно, кстати, злой и заточенный на то, чтобы рушить и гадить. Вот пара цитат, чтобы не быть голословным. В первой речь об очередном арт-объекте, заборе, который планируют построить на главной площади города:
«Массово справлять нужду на этот забор пермяки, скорее всего, будут. Изрисуют обязательно. И, может быть, подожгут. Но не потому, что пермякам не нравится искусство, а потому, что никто и не догадается, что это оно».
Во второй — взгляд, скорее, обобщенный:
«И житель глубинки, три часа трясясь по бездорожью до краевой столицы, нет бы замер в изумлении при виде красного обрубка над крышей филармонии, ан нет, ищет, где бы помочиться — бескультурье! Не для него ли, деревенщины, развешаны плакаты, где живительная струя перечеркнута крест-накрест: низ-з-зя! Вот и прорвись с таким народом в культурные столицы Европы...»
Чуждые вроде бы городу «варяги» пытаются разговаривать с равными. Ревнители идентичности видят в согражданах каких-то гуннов, массово озабоченных поиском отхожих мест.

А я хожу по городу и вижу нечто другое. Не новых варваров с факелами и пятнами мочи на штанах, а симпатичных молодых людей, которые у пресловутых объектов фотографируются. Стоят, смеются, обсуждают, скорее — какие-нибудь житейские проблемы, а не новое творение художника Полисского, конечно, и это здорово. Потому что они — живут, а вокруг них место, которое постепенно становится пригодным для жизни.
Наверняка среди них — и дети наиболее агрессивных противников перемен. И противники эти уже проиграли, потому что их дети завтра обязательно придут на концерт приехавшего из Европы музыканта или даже на очередную выставку в музей современного искусства.
И в этом для меня — смысл пермской, еще раз извините за выражение, модернизации. Попытки поменять среду обитания, а значит, и что-то в головах обитающих.
Вот это — настоящая фронда. В этом больше оппозиции сегодняшней российской действительности, чем в сотне унылых походов на Триумфальную специального числа каждого месяца.
Процентов восемьдесят за то, что ничего не выйдет. Как везде в России. Но тогда и России не выйдет, сколько ни строй под Москвой инноградов. Не будет никакой России, и скоро.
Зато если выйдет — может быть, как раз эти мальчики и девочки, которые стоят и смеются сейчас возле пермских «красных человечков», построят город, в котором вообще не будет заборов.