Послушай, что скажет женщина

«Идеальный роман — это книга, которая плохо написана, в которой нет сюжета, а герои нужны только для того, чтобы разговаривать».

Это у политических обозревателей этим летом просто праздник какой-то: то нового президента нам пообещают, то водку ночью продавать запретят — комментируй не хочу. Обозреватели литературные вынуждены всей оравой накидываться на одни и те же две книжки и облизывать их со всех сторон. Вот и в литературном отделе «Коммерсанта» появились две рецензии Анны Наринской — на «Письмовник» Шишкина и «Перса» Иличевского.

Статьи эти, если читать их подряд, представляют собой удивительное явление. Дело не в том, что одну книгу Наринская хвалит, а другую ругает (и про ту, и про другую книгу можно сказать как хорошее, так и плохое), дело в том, что «Перс» она хвалит как раз за то, за что его надо было бы ругать, а «Письмовник» ругает за то, что в нем как раз следовало бы похвалить.

Чем не угодил обозревателю «Коммерсанта» «Письмовник»? У Шишкина прекрасный язык, пишет Наринская. И это-то ее и раздражает. Шишкин «решил, что все в жизни лишь средство для составления слов в прекрасные фразы», своего героя он посылает в Китай 1900 года, а не в Афганистан 1985-го — только чтобы «приписывать ему эти выверенно-старомодные, прекрасно устроенне фразы», да и вообще «он считает, что эта его власть над словами дает ему такое право, что сказать можно что угодно, главное, чтоб сказано было красиво».

Поистине, это нонсенс — ругать писателя за то, что он хорошо пишет, за то, что он работает с материей языка, а не с идеями как таковыми, как какой-нибудь ученый. Вообще-то в этом суть такого явления как художественная правда: то, что красиво, хорошо сказано, бывает, прорывается к истине напрямую — бывает, даже помимо воли автора.

Приведу дурацкий, зато очень показательный пример — детские дразнилки. Почему они обязательно ритмизованные и рифмованные? Почему они, именно такие, задевают? Ведь можно же, кажется, сказать человеку просто, мол, жадина ты, нет — говорят: жадина-говядина, пустая шоколадина. Потому что в этом магия языка: просто на «жадину» никто не обидится, а за «жадину-говядину» можно и в глаз. Стоит словам сложиться в какую-то строгую, симпатичную форму, они сразу становятся похожи на правду, и вот с этим-то древним, как магия, эффектом и работает тот, кого зовут художником слова. Но обозревателю «Коммерсанта» этого явно недостаточно.

И тут мы переходим ко второму пункту: за что Наринская хвалит Иличевского? «Перс», по ее мнению, — «самая смелая книжка, появившаяся у нас в последние годы». То, что в романе не сходятся концы с концами, а сюжета как такового нет, по мнению обозревателя плюс, ведь «традиционный набор событий совсем формально скрепляет все то, что к собственно сюжету никакого отношения не имеет, то есть то, что действительно важно». Что герои в романе картонные — тоже хорошо, потому что ведь они все равно нужны только для того, «чтобы разговаривать». Герои «просто разговаривают на разные темы» — вот что вызывает восхищение Анны Наринской. А то, что эти темы — в огороде бузина, а в Киеве дядька, — это просто прекрасно, ведь они «увязаны вместе не слабоватыми силками (sic!) сюжета, а откровенным и наивным даже чувством».

Все это, как кажется, позволяет построить модель идеального романа по Наринской. Это книга, которая плохо — или, во всяком случае, не слишком, не вызывающе хорошо — написана. Книга, в которой нет сюжета, потому что он не главное, и картонные герои — а лучше уж тогда и вовсе без них, ведь если они нужны только для того, чтобы разговаривать, то разговаривать-то можно и без них. Это книга, в которой будет много разных тем, но друг с другом они никак связаны не будут — разве что любовью автора поговорить на эти темы.

Очевидно, что идеальный роман по Наринской не что иное, как сборник научных статей. Именно такая книга отвечает всем приведенным условиям: сюжета нет, героев нет, язык сам по себе для авторов не фетиш, тем много, и они никак друг с другом не связаны. Только любовью.

В филологических кругах есть добрая традиция издавать сборники статей в честь юбилея какого-нибудь ученого. Статьи в такие сборники набирают самые разные — от «Проблем изучения раннего творчества Лермонтова» до «Знаков акцентуации в северно-русских рукописях XIII века» — ничего общего, объединяет их только одно — всеобщая любовь авторов к юбиляру.

Нет ничего плохого ни в таких сборниках, ни в том, чтобы их читать, вопрос только в одном: человек, для которого такой сборник представляет идеал романа, то есть художественного вроде бы произведения, — может ли советовать широкой публике, что читать?

То есть советовать-то, конечно, может кто угодно кому угодно, но тут как раз тот самый случай: послушай, что скажет женщина, и сделай наоборот.