Але, что вы сказали?

Пермские ученые — культуролог Александр Стабровский, математик Светлана Усть-Качкинцева, историк Вячеслав Раков — вспоминают, что происходило в «глухой провинциальной Перми», когда в Москве случился путч.

«Пермские боссы перетрусили»

Александр Стабровский. В 1991-м и в 2011-м — директор Музея истории Пермского университета.

В августе 1991-го Стабровский готовил буклет, посвященный юбилею Пермского университета.

Фото из архива Александра Стабровского

По прогнозу на 19 августа 1991 года обещана переменная облачность без осадков при температуре 18-20 градусов. Действительно, как помнится — день был солнечный и спокойный. Сам я узнал о путче, когда пришел в Дом печати на площади Дружбы: этот год был юбилейный для университета, и на мне висела масса поручений, в частности — буклет [про ПГУ], его производством я и занимался в типографии издательства «Звезда».

Первое, что меня поразило в Доме печати, — тревожная суета. При этом телефоны молчали, а люди делились услышанным, в основном, в курилках.

19 августа: день был тихим и напряженно-спокойным — власть затаилась. [Местные] газеты «Звезда» и «Вечерняя Пермь» посвятили свои первые полосы документам ГКЧП, поддержав консервативно-реакционный лагерь. Хотя их прямые учредители — обком КПСС и облиспоком — молчали, указаний не давали.

Пермские боссы 19 августа «проявили нерешительность»: перетрусили и не были способны отвечать на вопросы. Лишь Борис Пожарский, председатель Пермского областного совета профсоюзов, оценивал действия ГКЧП как вполне законные и соответствующие Конституции. Суркин, первый секретарь обкома КПСС, призывал всех сохранять спокойствие, не участвовать в забастовках, шествиях, митингах и демонстрациях.

Фото: Иван Козлов / Соль

И лишь вечером 20 августа в городе началось оживление — у стен Дома Советов [на пермской эспланаде] состоялся митинг, на котором присутствовало более трех тысяч пермяков. Лидер местной организации ДПР Стецина и другие активисты «ДемРоссии» ознакомили участников митинга со свежей информацией, зачитали последние указы Ельцина. Все выступавшие высказались против ГКЧП. Была выражена полная поддержка президенту России и руководству РСФСР. При этом митингующие держали в руках плакаты «Ельцин, верни Горбачева!» и «Михаил Сергеевич, мы с вами». Хотя в той же газете «Звезда» в небольшой заметке в подвале «Шумит митинг» — написано: толпа митинга не раз скандировала: «Ельцин! Ельцин! Россия! Россия!»

Интересно отметить, что только еженедельник «Пермские новости», существовавший тогда меньше года, не встал на позиции ГКЧП — и подготовил спецвыпуск, полностью посвященный событиям «переворота».

Меня поразили трусость и несостоятельность местных чиновников, их неспособность быстро реагировать на события и оперативно принимать решения. Можно, однако, сказать с уверенностью, что большая часть населения Перми и области не была готова к смене правящей верхушки путем переворота.

«Я предположила, что теперь президент — Павлов»

Светлана Усть-Качкинцева. В 1991-м — старший преподаватель кафедры высшей математики Пермского университета, в 2011-м — пенсионер.

Август 1991-го Усть-Качкинцева провела в деревне.

Фото из архива Светланы Усть-Качкинцевой

Есть какая-то мистика в этих «двадцати годах». Советская власть тоже через 20 лет, в роковом 1937-м, пошла в решительный бой с тем, что ей казалось остатками прежнего мировоззрения, строя. И День Победы стал официальным праздником в 1965 году, через 20 лет.

Что же произошло 19 августа 1991 года? А главное, как мы восприняли это?

Конечно, вспоминать я могу только то, как пережили эти дни я и мои друзья, а нынешние оценки и совсем субъективны, только мои. А бывает история, особенно, недавняя история абсолютно объективной?

Август я проводила в деревне, на даче моих близких друзей. Телевизора в этой семье даже в городе не было. В деревне был радиоприемник, слушали иногда его, по старой привычке еще BBC. «Есть привычка на Руси слушать ночью BBC». До половины дня 19-го ничего не знали, безмятежно пекли пироги. Ждали одну из сестер хозяев. Днем я с подругой, хозяйкой дачи, пошла встречать приезжающую из города. В ожидании поезда на насыпи сидели, вяло переговариваясь, местные мужики. Равнодушно сообщили: «А Горбачев больше не президент. Объявили, что заболел, отстранили». Мы охнули: «Как? А кто же?» Я предположила, что Павлов. Мужики презрительно сказали, что эту... никто не пустит. Но кто вместо Горбачева, они забыли. Мы охнули: «Это же переворот!» Встретили Лену, та тоже ничего не знала, только сказала, что на одной станции что-то громко вещало радио, и все прислушивались. Пошли домой, ошеломили новостью всех. Стало довольно тревожно, запахло смутой. Конечно, сразу включили приемник. Новости были невнятные. Зарубежные «Голоса» тоже пока осторожничали, не принимая ничью сторону.

Вечером меня командировали к соседке, у которой был телевизор. Бабушка была рада гостье и надеялась, что ей пояснят, что происходит, она ничего не понимала. Я увидела, как на танк влез Ельцин. В это время все симпатии мои — всех нас — были, конечно, на его стороне. Но даже в этот момент покоробило что-то в этом неестественное, вторичное. Уже было в нашей истории это, речь с броневика. Ночь провели, слушая радио. Развязке были рады. Но какая-то фальшь, искусственно подогреваемый ажиотаж, перебор трогательных героических поступков, вроде спящего на плече у Ростроповича защитника Белого дома, чувствовался уже тогда.

Так что же это было? Недавние соратники по партии, из высшего ее эшелона: Горбачев, Ельцин, Лукьянов, Янаев, где-то за кадром Александр Яковлев. Действительно, заслуженные военные, генералы, один из которых застрелился: что развело их по разные стороны выстроенных искренними рядовыми гражданами, баррикад? Идейные разногласия? Дворцовые интриги? Жажда власти? Соперничество? Мы и сейчас знаем до обидного мало.

Фото: Иван Козлов / Соль

Если ГКЧП и впрямь замахнулся на смену строя, то зачем «Лебединое озеро»? Мыслимо ли представить, что большевики в октябре 1917-го, будь тогда телевидение, запустили бы балет? Да они такими бы пламенными речами, такими лозунгами заполнили эфир, что экраны бы задымились.

Мудрейший Виктор Сергеевич Сорокин, в семье которого я тогда гостила, усмехнувшись, вспомнил из Салтыкова-Щедрина про медведя, который собрался устроить небывалый разгром, а в итоге «чижика съел».

Три дня борьбы, три бессмысленных жертвы, торжественные похороны, превратившиеся в манифестацию, триумфатор Ельцин. Все — словно поставлено хорошим режиссером. Растерянный Горбачев, которого почему-то никому не было жаль. Раиса Максимовна, долго болевшая после потрясения, ее было жалко.

Через несколько дней я вернулась в Москву. Кассирша в метро с непонятной яростью оттолкнула мои деньги: «Сегодня возят бесплатно!» Действительно, на стенах под тремя бабочками Мавроди объявлялось, что в честь победы над ГКЧП тогдашний благодетель всея Руси сегодня платит за все проезды в метро. Не символично ли это? Мавроди — спонсор праздника. А может быть, и у всего этого события были аналогичные спонсоры? Ведь дальше все покатилось стремительно. Шоковая терапия, гайдаровский отпуск цен, сразу обесценившиеся вклады, результат многолетнего труда миллионов рядовых граждан. А, может быть, так и нужно? Ведь пострадали «совки», те, кого сейчас их соплеменники называют «антропологической катастрофой»? Что их жалеть? Дальше многомесячные задержки зарплат, пенсий. Но уже была на пороге приватизация Чубайса-Коха и иже с ними. Те, кто, как сейчас говорят, оказался в нужный момент в нужном месте, разбогатели невероятно, сказочно, одномоментно. И продолжают богатеть. Что ж, не зря были эти три дня? Но всему этому предшествовало более важное, страшное событие — распад СССР. Это была наша Родина, и она разлетелась на куски.

ГКЧП, оперетка, как сказал бы герой Булгакова, сорвала подписание союзного договора. Все это требует долгого осмысления, многотомных исследований.

Как же оценивать тот август нам, не допущенным ни к богатству, ни к власти, ни к ее тайнам? Умудренные тем, что произошло за эти двадцать лет, мы иначе смотрим на все случившееся тогда. Что ж, мы были наивны, глупы? Нет, нам очень хотелось верить, что мы и те, кто был тогда в Белом доме, хотели одного, мы тогда были едины с ними. По-видимому, нас тогда снова обманули. Но не будем смеяться над нами тогдашними. Ведь эта вера, это, даже призрачное единство были бескорыстны, они дорогого стоят. Поэтому и вспоминаем мы те дни все же с умилением. А что происходило в действительности? Помните, как кончается пьеса «Три сестры»? «Ах, если бы знать! Если бы знать!»

«Пермь присоединилась к сопротивлению, когда исход противостояния был уже ясен»

Вячеслав Раков. В 1991-м — старший преподаватель кафедры истории древнего мира и средних веков Пермского университета, в 2011-м — доцент кафедры гуманитарных дисциплин научно-исследовательского университета Высшая школа экономики.

На протяжении всех дней ГКЧП Раков постоянно слушал радио «Свобода».

Фото из архива Вячеслава Ракова

1991 год, как и 1917-й, двоится в нашем общественном сознании. Мы не сойдемся в оценках места 1991-го и, в частности, событий 19-21 августа, в российской истории, поскольку у нас не было, нет и, скорее всего, не будет общего взгляда на ее перипетии и смысл. Печально, но здесь (впрочем, не только здесь, не только в этом) мы остаемся расколотой нацией.

В одном, однако, мы, я думаю, сойдемся: наряду с «семнадцатым» «девяносто первый» стал рубежным годом в истории нашего ХХ века. После него наш паровоз пошел по другим рельсам — уже не в сторону коммуны. Этой остановки мы закономерно не дождались.

1991-й представляется мне летописью разрыва с советским прошлым: от штурма телебашни в Вильнюсе 14 января до отставки Горбачева 25 декабря, переименования РСФСР в Российскую Федерацию и смены советского флага на российский. А между этими датами и вехами — павловский обмен денег, референдум о сохранении СССР, выборы президента России, эпизод с ГКЧП, обратное переименование Ленинграда в Санкт-Петербург, дудаевская декларация о независимости Чечни, запрещение КПСС Ельциным.

Инерция разрыва передалась от России к Югославии, где уже весной началась цепная реакция распада СФРЮ на составлявшие ее народы. В Югославии все происходило форсированно и очень быстро дошло до большой крови. Нас, к счастью, гражданская война обошла стороной: помогла, на мой взгляд, психическая усталость, накопившаяся в ходе нашего изматывающего двадцатого столетия. Эта усталость явственно чувствуется уже с 1970-х. Я хорошо помню это время раннего советского декаданса, время конца веры в светлое будущее и вместе с тем довольно резкого сброса общественного напряжения.

Конечно же, событийно-сюжетным средостением, переломом 1991-го, стали события 19-21 августа. Разумеется, это не было подлинным противостоянием: ГКЧП не располагал ни реальной властью, ни волевым потенциалом. И Ельцин на танке — это не Свобода на баррикадах Парижа с полотна Э. Делакруа. Эта сцена явно не тянет на символ: слишком она театральна. И все же радость была подлинной. Многие надеялись на то, что прежняя страница истории России перевернута и начата новая.

Прошло 20 лет. Девяносто первый остался точкой отсчета новой российской истории. За эти годы сделано, к сожалению, не так уж много, в особенности в том, что касается создания гражданского общества. Его как не было, так и нет. Скоро сказывается только сказка о свободе в России — действительность вышла несколько иной... В этом смысле девяносто первый не удался. Не скажу, что совсем: мы поняли, что свободу нужно завоевывать самим. Иначе нам ее не видать, как своих ушей. И это тоже итог.

Фото: Иван Козлов / Соль

Утром 19 августа я занимался зарядкой, и в момент, когда я отжимался, по радио прозвучало сообщение об отстранении Горбачева от власти и о создании ГКЧП. Я так и застыл на вытянутых руках. В следующий момент я уже искал на УКВ радио «Свобода». Нашел: там были в курсе наших событий и вовсю их комментировали. Следующие двое суток я жил со «Свободой», отрываясь от нее лишь по естественным нуждам. Впрочем, уже 21-го я узнал, что приняли путч далеко не все: Москва, Ленинград и Свердловск поддержали Горбачева и Ельцина, точнее, Ельцина и Горбачева. Чуть позднее к сопротивлению присоединилась и Пермь — когда исход противостояния уже был ясен... В этом, как это ни грустно, вся Пермь. Ну, почти вся.

«Свобода» не прекращала вещания ни на минуту. Мне кажется, это были ее звездные три дня. Тогда я впервые почувствовал, что история начинает представать в формате шоу, в данном случае — радиошоу, ток-шоу. Мы начинаем воспринимать ее в прямом эфире, а потом и онлайн. История становится действом и зрелищем и вступает на подмостки. Это было внове: прежде история шла где-то там, до наших провинциальных палестин она не дотягивала. В 91-м я почувствовал себя захваченным ее поднявшейся волной, оставалось только подставить умозрительную доску для серфинга. И полетели. Эта волна смывала границы. Хотя бы на время. 1991-й — год рождения Сети.

Для меня эти три дня были днями личного праздника, совпавшего, кстати сказать, с праздником Преображения. Оглядываясь назад, я понимаю, что девяносто первый во многом не оправдал, да и не мог оправдать наших ожиданий. И все же через него нам что-то было сообщено. Але, что вы сказали?

Follow @saltt_twit