Советская гламурная

В Русском музее открылась выставка «Иконы 1960–80-х» — имеется в виду не скандальная история с передачей церковных ценностей из музеев в церкви, а иконы стиля. Ностальгические портреты Вицина, Высоцкого, Никулина, обнимающейся с Марчелло Мастрояни Клары Лучко — образцовое ретро, казалось бы. Нет ничего прекраснее, чем удалиться от ботексных селедок из солярия туда, к нарядам фабрики «Большевичка», бритве «Нева» в руках Алексея Баталова, туфелькам-лодочкам и газировке с сиропом под аккомпанемент оркестра электромузыкальных инструментов Мещерина. Одним словом, «Иконы» должны были бы, наверное, стать такой отрадой для поклонников стиля, определенного ЖЖ-юзерами как glamur_sovok («Всем попробовать пора бы, как вкусны и нежны крабы»).

Но выставка оказывается не радостью для ностальгирующего эстета, не отфотошопленным «лицом эпохи», а хроникой старения красавца Союза, жутковатой и беспристрастной. Свежесть июльского дождя сменяется духотой и тухлятиной. И если кто-то ищет ответ на вопрос, почему относительно СССР распространенное словцо «развал» куда менее применимо, чем «распад», — вам сюда.

Если честно, мурашки бегут по спине, когда кривляющийся за стеклом «Москвича» Моргунов, домашний Баталов, красавицы Лужина и Скобцева, звездно-лощеный Магомаев сменяются вдруг Сусловым, который сидит за столом переговоров с американскими товарищами: у него чугунное лицо и «народный головной убор индейцев США». Вообще, мало что так внятно объясняет отличие солнечных 1960-х от тусклых 1970-х, а тех в свою очередь от вовсе тошнотворных совковых 1980-х, как эта светская хроника. Когда у героев 1960-х уходит блеск и лоск, он вдруг селится в спортивном костюмчике и черных очках-кисках Брежнева, который предлагает Фурцевой выпить мартини на брудершафт.

В этом смысле показательна, конечно, достаточно трагическая судьба присутствующего на выставке в нескольких фотоснимках Леонида Гайдая — режиссера, настолько прикованного к стилю газировок, лодочек и твистов Зацепина, что как только они исчезли из окружающего мира, перестали отражать эпоху — ему просто не на что стало наводить объектив. Иван Грозный Юрия Яковлева (тоже имеющийся на «Иконах» — в канонической позе: буйна головушка в шапке Мономаха склонена, в руках магнитофон «Весна», поющий голосом Высоцкого) выходил на балкон, глядел на скучный брежневский архитектурный романтизм с его наивными домами-книжками и на полном серьезе мычит «Лепота!». И Гайдай вслед за ним панорамирует скучную кирпичную окрестность. Искренне ждет, что увидит стиль. Но его нет. Вернее, он не тот, который органичен Гайдаю. Потому комедиографу и пришлось уйти в павильонное подполье экранизаций Зощенко и Ильфа с Петровым.

И вовсе вбивает последний гвоздь в этот гроб «светская хроника» (тут уж без кавычек не обойтись) 1980-х, когда Наталья Крачковская, если верить подписи «на ММКФ» стоит с метлой на фоне подписи «Все на коммунистический субботник!».

Но, конечно, отдельный блок — то, как блеск советской эпохи меркнет в официальной культуре и полностью переходит в «культуру-2». Рождается крамольная мысль — а не оттого ли погиб СССР, что попросту не стало в определенный момент официальной культуры, осталась только подпольная? Где они, герои времени? Нет, не на приеме в Кремле, не в Каннах с Мастрояни и не на Всесоюзном кинофестивале в Киеве. Любимов и Высоцкий на фоне хулиганского транспаранта, прославляющего пьянку; Курехин, Липницкий и БГ сидят на фоне подтекших обоев с гитарами и саксофонами; Кабаков и Оскар Рабин у мольберта в пропитых-прокуренных мастерских. Это она, живая смерть стиля, а за ней ниточкой тянется смерть эпохи. И институции, учредившей стиль, — пусть удачно, но ведь само учреждение было фатальным шагом.