Оригинал материала
«Это называется — дикость»
Искусствовед и куратор Андрей Ерофеев рассказал о том, как менялся культурный контекст в нулевые, а также объяснил, отчего чиновники, милиционеры и националисты не любят современное искусство и в чем главное заблуждение Кремля, а также Владислава Суркова лично.
«Интерес к современному искусству перестал мотивироваться соображениями: «Почему?», «Зачем?», «О чем?». Мотивировать теперь надо обратное — непрязнь к современному искусству».
Фото: Григорий Собченко / Коммерсант
— Какие принципиальные изменения произошли с современным русским искусством за последние десять лет?
— Если не считать практически полного исчезновения советской темы, которая многие годы была главной референтной и полемической основой современного российского искусства, то ничего принципиально нового не случилось. Все так же, как и в начале 2000-х годов, искусство у нас развивается по руслам трех направлений: консьюмеристского, экзистенциального и политического. Но существенным образом поменялся контекст. В конце 1990-х — начале 2000-х со стороны общества и власти преобладало безразличное отношение к искусству — его попросту никто и не видел. Художники пытались что-то выкрикнуть, выходили за рамки общепринятых форм, делали радикальные перфомансы. И не получали никакого ответа, художественный жест уходил в пустоту. Общество находилось на другом, дальнем берегу, с которого как бы и расслышать, и разглядеть было что-то невозможно.
Даже вызывающие акции Олега Кулика были восприняты очень вяло. Едва-едва заслуживали попадания в скандальную хронику. Но за последние пять лет контекст неожиданно разогрелся до невероятности. От эмоций любви и ненависти тяжело дышать. С одной стороны, мы имеем новый заинтересованный взгляд зрителя. Публика страшно возжелала погрузится в современное искусство: приобретать, регулярно смотреть, владеть, понимать. И это не только в столице, и это не только молодежь, не только олигархи, и не только музеи, не только галереи. Все это создало мощную волну моды. Это цунами подхватило и понесло также все те личности и институции, которые раньше не сном ни духом не помышляли о современном искусстве.
— То есть только мода вынудила общество, институции к погружению в совриск. А какой процесс стоит за «модными тенденциями» — регресс или прогресс искусства?
— Мода способствует не столь развитию, сколько расширению искусства, увеличению количества художников, работ, выставок, публикаций. В какой-то момент точка невозврата была пройдена, и интерес к современному искусству перестал мотивироваться какими-то логическими соображениями. «Почему?», «Зачем?», «О чем?» и тому подобные вопросы сегодня отпали сами собой. Возникло новое культурное принуждение. Мотивировать теперь надо обратное — непрязнь к современному искусству. Даже если вам совершенно непонятно и неинтересно современное искусство, вы обязаны его знать хотя бы чуть-чуть. Иначе девушка вам откажет. Или работодатель. Или не пригласят в высокое собрание. Но это, конечно, не значит, что все непременно обожают теперь современное искусство. Можно знать и не любить. Значительная часть нашего населения его на дух не переносит, а Авдея Тер-Оганьяна считает бесом.
— Современное искусство не любили и раньше и не знали.
— Раньше нелюбовь к современному искусству вяло тлела. Знаете, это была такая форма необязательного знания: я это не знаю, потому что знаю, что это плохо, а значит, мне и вникать в это не стоит. Теперь же все выглядит по-другому: я это знаю, я за этим слежу, потому что это не просто плохо, глупо, фальшиво и т. д., а очень плохо, это опасно и с этим необходимо бороться! Мракобесы раньше не знали ни одной фамилии художника. Теперь на их сайтах висят имена художников и кураторов, они ходят на выставки, на публичные дискуссии. Анализируют произведения. То есть из обскурантов они стали программными противниками современного искусства.
— То есть причина неприятия большей частью общества современного искусства только в том, что одни любят, а другие нет?
— Практически ни у кого из оппонентов вы не найдете чистого, «незаинтересованного» чувства. За любовью к искусству стоит стремление к интеграции с цивилизованным миром, желание видеть Россию частью Европы и так далее. За неприязнью также стоит не столько суждение вкуса, сколько эскапизм, комплексы, травмы, программный консерватизм. Мракобесов на самом деле ничтожно мало, но эти люди чудовищно активны. И они не встречают противодействия, как либералы, которым вечно ставят у нас палки в колеса. А мракобесы пользуются административным ресурсом, поддержкой властей. Им позволено открыто громить произведения, нападать на деятелей искусства, лжесвидетельствовать, клеветать. Противники современного искусства получили у нас сегодня особые права. Вот они и занимаются возгонкой ненависти. Их фокус-группа — больные, травмированные, не вписавшиеся в новое общество маргиналы — старики, подростки, посетители церковно-приходских школ, военно-патриотических кружков, националистических и фанатских клубов и сайтов.
— Вы говорите о том, что в начале нулевых до современного искусства не было никому дела. Почему сегодня искусство стало различимо и почему его одни любят, а другие нет?
— Потому что соревнование между общественными группами ушло с политического горизонта и перестало осуществляться в конкуренции партийных лидеров, программ и действий. Политика вновь, как и в советские времена, проводится отраженным светом через сторонние и опосредованные области науки, экологии, культуры. Поскольку мода мощным прожектором выхватила именно искусство, то оно превратилось в эпицентр столкновений, в ярко освещенную арену с большим количеством публики и с постоянным влиянием прессы. Постепенно бои приобрели все более профессиональный характер. С обеих сторон появились тренеры, спонсоры, квалифицированные бойцы и, конечно, спекулянты. Понятно, что верховная власть заинтересована в этой схватке, ибо тем самым нейтрализуется часть энергии правой и левой оппозиции. Но интересно, что, разжигая эти поединки, верховная власть не согласилась играть роль честного рефери, она откровенно подыгрывает мракобесам.
— Кто принял такое решение, кто автор репрессий?
— Лично, наверное, никто. Вряд ли имеется написанный документ, где сказано «не допускать к выставкам работы «Синих носов», группы «Война» и Авдея Тер-Оганьяна». Но общее мнение руководства неумолимо склонилось к тому, что искусству надо противодействовать в его крайних, «провокативных», как они выражаются, формах. Отрезали один кусок, потом экстремистским показался стоящий во втором ряду, потом в третьем. Так и пошли отрезать и запрещать. Однако во всем этом нет ни программ, ни наступательной энергетики.
Власть культурно и эстетически абсолютно индифферентна и слепа. Но существует личный страх чиновника, боязнь, что те или иные конкретные произведения будут неправильно поняты и могут ему, этому чиновнику, сильно навредить. То есть он не сможет отбрехаться, найти нужные слова перед грозными очами министра или начальника главка, или директора, не сможет отшутиться, получит выговор, взыскание, увольнение. И хотя над ним все смеются, показывают пальцами, травят в либеральной прессе, этот униженный и озлобленный чиновник идет на самоцензуру. Репрессии, которые мы сегодня наблюдаем со стороны Министерства культуры, Росохранкультуры, а также руководства музеев и прочих госорганизаций, это форма пугливой защиты чиновника, который не справляется с функциями культуртрегера. В ситуации запрета цензуры Конституцией страны, цензуру легче всего прикрывать чужими действиями. Поэтому, когда появились угодливые погромщики-мракобесы, многим в госаппарате показалось, это идеальный выход из положения.
«Цензура — это не бандит с кастетом, а формальная анонимная практика».
Пикет против выставки «Запретное искусство–2006» у здания музея и общественного центра имени Сахарова.
Фото: Дмитрий Лекай / Коммерсант
— А как чиновники понимают, что именно нужно запрещать?
— Общего мерила государственной цензуры нет. Запреты регулируются, во-первых, бытовой ханжеской моралью, вечно отсылающей к аргументу «а как это показывать детям?». Во-вторых, политическим конформизмом, о Путине — ни слова, о партиархе — ни-ни и т. д. В-третьих, комплексами неудачников, исключающими вкус к смеху и самоиронии. В-четвертых, необразованностью, неумением отличить художественный текст от социального поступка. Начальники, как правило, не понимают художественного сообщения, но «считывают» произведение по поверхностному уровню знаков. Это как если бы вместо слова и предложения человек понимал и реагировал бы только на буквы. Видит знак — свастика. Нельзя! Крест — нельзя! Голый человек — нельзя! Фаллос — нельзя!
Например, история с работой «Целующиеся милиционеры». Бывший министр культуры Александр Соколов — немолодой, кстати, человек, успевший пожить в советскую эпоху — забыл, вероятно, что мужской поцелуй был во времена Брежнева политическим знаком всеобщей любви и братства. Для министра вид целующихся мужчин означает одно — гомосексуализм. А педерасты — это позор нации. Вот он и закричал, как ошпаренный, и запретил картину. Это называется — дикость. Дикарь, не понимающий языка своей культуры, позволяет себе ей руководить! Но в целом эта публика довольно вялая и поэтому репрессии с их стороны случайные, эпизодичные, не целенаправленные, не системные.
— Будут ли они усиливаться в ближайшем будущем?
— Вероятно, да, поскольку набор знаков, подлежащий изъятию из публичного обращения, неуклонно расширяется. В итоге они запретят половину букв в алфавите и нормальные культурные тексты перестанут их полностью устраивать. Чтобы как-то заполнить пустоту музеев и выставочных залов, они наверняка простимулируют эрзацкультуру на подобии того, как уже придумали эрзацполитику. А публика будет голосовать ногами и общаться с настоящим искусством через Интернет или непосредственно на улице в момент художественных интервенций. Что же касается разрастания цензуры, то, повторю, ее государственная форма пассивна и инертна. Куда большую опасность представляет цензура, которую взялись осуществлять ультраправые националистические и околоцерковные организации. В отличие от государственных структур, эти организации открыто заявляют себя сторонниками цензуры и требуют на митингах и съездах ее официального восстановления. Их селекция культуры носит не эклектический и изборочный, а идеологический характер. То, что для чиновника просто знак, то для них — «святыня», сакральный объект, неканоническое прикосновение к которому они объявляют святотатством, то есть преступлением. Следовательно, на изъятиях работ с выставок дело не заканчивается. Они требуют суда или самолично учиняют расправу. Избивают людей, жгут книги, рвут произведения. Их репрессии носят агрессивный, наступательный характер и мотивированы программным исключением всей авангардной культуры из проекта будущей «православной цивилизации». Идеологами выступают некоторые воцерковленные радикалы, типа отца Всеволода Чаплина, отца Тихона Шевкунова, отца Дмитрия Смирнова, искусствоведа, а исполнителями — патронируемые ими организации типа «Народный собор» или «Союз хоругвеносцев».
«Мы можем оказаться в ситуации крайне нежелательной, когда будем вынуждены объединиться с властью и защищаться совместно, чтобы не допустить прихода «православной цивилизации».
Фото: Василий Шапошников / Коммерсант
— Получается, они действуют в интересах власти?
— Сегодня эти люди уже действуют отнюдь не в интересах власти. Наша политическая элита полагает, что эти организации находятся у нее в кармане, что это их личный послушный инструмент, которым удобно в условиях отмены цензуры цензуру осуществлять. Это очень опасное заблуждение. В последнее время мы наблюдаем повсеместно, как ультраправые рвутся в публичную политику. Борьба с современным искусством — это лишь этап продвижения их культурно-политических концепций. Очень важный этап, ибо они на художниках и кураторах отрабатывают приемы, формы и идеологические аргументы последующих политических битв. Прежде всего осваиваются приемы диффамации и интимидации. Суды над искусством показали, что эти люди активно используют клевету и лжесвидетельство. Оговаривают оппонентов, подвергают заведомо недобросовестной интерпретации их заявления и поступки. Словом, под флагом православия они готовы творить самые аморальные вещи. Понятно, что не вся православная церковь такова; напротив, эти радикалы являются, скорее всего, в ней реакционным меньшинством, но они позволяют себе говорить от лица РПЦ, и никто их заявлений не спешит опровергнуть. Я бы квалифицировал действия ультраправых не как цензуру, а как террор.
Цензура — это административный запрет. Нарушили — получаете административное взыскание. Как это было в советское время: нарушил — получил выговор, второй выговор, строгий выговор. Но никто вас не избивает в подъезде, не жжет публично ваши картины и книги. Цензура — это не бандит с кастетом, а формальная анонимная практика. А тут мы имеем как раз боевика, который на судебном заседании открыто заявляет: если вы не осудить этих преступников, мы сами разберемся своим народным судом. И никто их не прерывает. И эти угрозы, распространенные в обществе журналистскими отчетами, производят свое действие.
Посмотрите на перепуганные лица директоров музеев, галерей, культурных институций. Они не знают, что выставлять, всего боятся. Вот, к примеру, Третьяковка на Крымском валу, то есть та часть музея, где должно показываться современное искусство. Все кончилось, никакого авангарда. Сегодня там выставка Левитана, а завтра планируется «Святая Русь». А в выставочный совет музея введены священники. Как осуждать, если люди боятся физических расправ и погромов? Да, таких случаев было пока немного — разгромили пяток выставок, избили Марата Гельмана. Я согласен, это пока прелюдия, первые такты «Болеро». Но всегда с чего-то начинается. Фашистская цензура начиналась с того, что громили кинотеатры, где показывали фильмы по Ремарку. И кто поручится, что все не пойдет по нарастающей, словно снежный ком? А власть этой опасности не желает ни видеть, ни обсуждать. В итоге мы можем оказаться в ситуации крайне нежелательной, когда будем вынуждены объединиться с властью и защищаться совместно, чтобы не допустить прихода этой самой «православной цивилизации». Может, отчасти в этом и состоит замысел [заместителя главы администрации президента Владислава] Суркова?
Есть еще и третья форма репрессий против искусства, исходящая от милиции. Милиция реагирует на то, что художники устраивают ни с кем не согласованные уличные интервенции. В лучшем случае, она поступает с художниками так же, как с политическими манифестантами. А в худшем — как с хулиганами. Арестованных членов группы «Война» везли из Москвы в Питер на грузовике, в наручниках, уложив на металлический, белый от изморози пол. Эта многочасовая пытка есть самодеятельность сотрудников милиции. Никто сверху, наверное, им не приказывал издеваться над художниками. Такое, кстати, бывало и раньше. Например, бульдозерная выставка. Приказ давить бульдозерами художников и поливать картины жидкой грязью, заправленной в поливальные машины, шел не из Кремля — это районное отделение милиции перестаралось. Но что пенять на милицию, когда, по словам Льва Рубинштейна, «у нас общество разучилось отличать актера, играющего роль хулигана, от настоящего хулигана».
— Как все эти репрессии со стороны государства, ультраправых националистических организаций, милиции влияют на современное искусство в России?
— Разогретый контекст любви/ненависти начал деформировать характер современного творчества. Резко возрос эмоциональный градус искусства. Оно страдает сегодня переизбытком чувств и недостатком рефлексии. С одной стороны, возникло искусство агрессивного сопротивления, уличные диверсионные акции, которые проводятся различными арт-группировками («Война». «Бомбилы», «Протез» и т. д.). Действия, поступки, находящиеся в сфере этики и политики потеснили, а иногда и подавили в этих акциях эстетические смыслы. Это уже не игра с идеологическими языками и стилями, как было в «соц-арте», не пересмешничество 1990-х, а политические высказывания. С другой стороны, искусство все более нагружается депрессивными переживаниями. Например, Анна Желудь со своими пустыми рамами. Эта пустота — эстетическое проявление экзистенциального отчаяния. Разрушение, распад, одиночество, потерянность — все эти состояния наполняют работы Петра Белого, Ильи Трушевского, Виталия Пушницкого и многих других. Исчезло легкое, игровое, пародийное лицедейство. Пропала отстраненная аналитика и изощренная рефлексия знаменитой концептуальной традиции. А они нам сегодня, быть может, даже нужнее, чем десять лет назад.