Ярость. Часть вторая

2010 06 28

Первая часть была написана и опубликована фиг знает когда, считай, в другой жизни. Вот она. Тогда же получил я такой коммент к ней от знаменитого Сергея Гурьева.

hassel: В посте не хватает примеров ярости без рыка, рёва и хрипа.
nemiroff: Это первая часть. Забыл написать «Продолжение следует».
hassel: А! Ждём.

Тогда же я вторую часть «Ярости» и набросал. Но тут старая жизнь кончилась, началась новая, с дикой жарой, Химкинским лесом, самолетом-амбицией, «Нашими», хуяшими, — и оказался я не в силах довести указанную вторую часть до ума. Вот, наконец, довел. Хотя безумная новая жизнь не только продолжается, но уже и пришла окончательно в примерно вот такое состояние:

Но, тем не менее, вторую часть «Ярости изготовил». ПрояЯрость без рыка, рева и хрипа и призывов к тотальному разрушению. Бывает такая? Бывает. Далеко и ходить не надо. Бродский!

Вот такая беседа у нас состоялась один раз с Германом Лукомниковым в мае 2006 года. Я тогда читал сочинения известного литературоведа и патриотического мыслителя Кожинова и приводил в жежешке цитаты со своими комментариями. Написал, в частности, вот такое:

Всё-таки, Кожинов, конечно, тот ещё дятел. Пример:

Уместно процитировать здесь стихотворение об Иосифе Бродском, принадлежащее одному из наиболее талантливых современных поэтов — Евгению Курдакову, который в юные годы был близко знаком с будущим лауреатом. Стихотворение это появилось в № 3 журнала «Наш современник» за 1991 год.

Евгений Курдаков, между прочим, в определенной степени воспроизводит манеру Иосифа Бродского, и его стихотворение можно даже понять как пародию, но пародию высокого плана, которая с творческой точки зрения превосходит свой оригинал:

Бормотанья и хрипы ровесника, сверстника шепот,
То ли плохо ему, то ль последний исчерпан припас,
То ли просто не впрок предыдущих изгнанников опыт,
Что и в дальней дали не смыкали по родине глаз?

В причитаньях, роптаньях давно не родным озабочен
И родное, не мстя, оставляет ему на пока
Инвентарь маргинала: силлабику вечных обочин,
Да на мелкие нужды — потрепанный хлам языка,

Утки-обериутки свистят между строчек по-хармски
В примечаньях к прогнозам погоды с прогнозом себя
С переводом на русско-кургузский, на быстроизданский
По ходатайству тех, кого вмиг подвернула судьба.

Эти мобиле-нобели, вечная шилость-на-мылость
На чужом затишке, где в заслугу любой из грешков,
Где бы можно пропасть, если в прошлом бы их не сучилось.
Этих милых грешков из стишков, из душков и слушков

Под аттической солью беспамятства мнятся искусы,
Только соль отдаленья по сути глуха и слепа:
Растабары, бодяги, бобы, вавилоны, турусы,
Кренделя, вензеля и мыслете немыслимых па...

— Эта вялая мудотень — «воспроизводит манеру Иосифа Бродского»! И даже — «с творческой точки зрения превосходит свой оригинал»! Хихи.

Далее и случилась такая беседа:

lukomnikov_1: Я, кажется, сейчас Бродского полюблю после такой хуетени.

nm_2: Да Бродского можно и просто так полюбить — охуительный. Это в тебе снобизм с нигилизмом говорят его не любить.

lukomnikov_1: Нигилизм — это Пушкина не любить. А снобизм — Есенина. Или Маяковского. А я как раз их всех очень люблю, даже, можно сказать, обожаю.

А Бродским я никогда особо не увлекался, но совсем по другим причинам. Просто мне скучно его читать. Его многословие, многозначительность, пафос мне претят. И все время хочется его спросить: если ты такой умный, зачем стараешься показаться ещё умнее?

Хотя мне и Мандельштама о том же спросить хочется. Но в стихах Мандельштама иногда прорезается такой звук, такой, по выражению одного моего друга, свинг, что — — —

И все же у Бродского мне нравятся три стихотворения и еще дюжина разрозненных строк — не так уж мало на самом деле.

nm_2: «А снобизм — Есенина. Или Маяковского». — Ты фишку не сечёшь (и поляну). Сейчас самый кул — как раз Бродского ни в хуй не ставить. Впрочем, и это уже — для студентов младших курсов.

«Его многословие, многозначительность, пафос мне претят». — Многословием — да, утомляет. Поэмы шестидесятых про двух чуваков, фамилию забыл — ужас кромешный, «казнь двойной водой» (она же — водой и водой) на планете Ялзем у Шефнера. Но не всегда. Есть и короткие стихи — про как был в Мексике, взбирался на пирамиды, например.

Многозначительность? Не понимаю, что ты обозначаешь этим словом.

Пафос — смешно слышать выражение нелюбви к пафосу от любителя Маяковского и Есенина, у которых уж чего-чего — — —

Скорее всего, тебя просто бродсколюбы заманали и бесчисленные подражатели его. Я вот с ними не контактировал никогда и стихов, где хоть чуть присутствует Бродский, никогда не читаю — поэтому самого Бродского люблю. А общайся я постоянно с его оголтелыми фанатами — тогда бы, конечно, первый бы взялся скидывать его с парохода современности.

razumbunt: У него есть одно стихотворение ничего из ранних.

nm_2: Я раннего как раз не особенно. Семидесятых и восьмидесятых куда больше.

lukomnikov_1: «Сейчас самый кул — как раз Бродского ни в хуй не ставить.» — Ну а я-то тут при чём? Я его лет 30 уже честно пытаюсь читать время от времени, до моды мне дела мало.

Пафоса у Есенина и Маяковского хватает, это верно, но почему-то их пафос меня не так раздражает, он понятный, человеческий — «великие иллюзии» и т.п. А пафос Бродского — он какой-то ну совсем уж на пустом месте из пальца высосанный, пафос ради пафоса, просто ради упоения этой пафосной интонацией, и ведь серьёзный вроде, не пародийный. Может, я чего-то не понимаю, но такого рода пафос в больших количествах меня просто бесит.

Бродскисты задолбали — это конечно, но это для меня никогда не было определяющим фактором. «Пушкинисты», скажем, задолбали уж никак не меньше, ну и что.

В общем, не мой он, как говорится, автор.

alexeilebedev: а можно пример невыносимо пафосного /для вас/ стихотворения, которое при этом «считается хорошим»

lukomnikov_1: Да любое практически.:) Я имею в виду общую, доминирующую заунывно-велеречивую интонацию.

nm_2: Вот уж назвать интонацию «заунывно-велеречивой», это — — —. Я, например, в ней слышу прежде всего ярость, изо всех сил автором сдерживаемую, но тем не менее очень слышную. Эта вот холодная ярость — это как раз то, за что я Бродского и люблю.

Впрочем, конечно — на вкус и цвет — — —

lukomnikov_1: Слава, я тебе верю. Большинству бродскоманов как-то верю не очень, а тебе — да, конечно. Значит, я глуховат на Бродского, что поделать. Так же как ты, например, на Холина глуховат.

У Бродского я люблю: «Я входил вместо дикого зверя в клетку...» (там, конечно, эта ярость, о которой ты говоришь, даже мне слышна), «Письма римскому другу» и «Просыпаюсь по телефону, бреюсь...» (Последнее, кстати, как мне кажется, не без влияния Холина написано.)

По интонации все эти три стихотворения абсолютно разные, но вот этой бубнёжки пиитической, которая мне слышится в большинстве его стихов, в них явно нет.

2.
Итак, Ярость, сдерживаемая из всех возможных сил, как типа реактор Токамак, в котором магнитным полем удерживается раскаленная до 40 миллионов градусов Кельвина плазма. Растянутый во времени водородный взрыв.

На Солнце нашем температура всего-то около 6 тысяч градусов.

Переходим к примерам и образчикам.

3. Речь о пролитом молоке

Я пришел к Рождеству с пустым карманом.
Издатель тянет с моим романом.
Календарь Москвы заражен Кораном.
Не могу я встать и поехать в гости
ни к приятелю, у которого плачут детки,
ни в семейный дом, ни к знакомой девке.
Всюду необходимы деньги.
Я сижу на стуле, трясусь от злости.

...

Ночь. Переулок. Мороз блокады.
Вдоль тротуаров лежат карпаты.
Планеты раскачиваются, как лампады,
которые Бог возжег в небосводе
в благоговенье своем великом
перед непознанным нами ликом
(поэзия делает смотр уликам),
как в огромном кивоте.

В Новогоднюю ночь я сижу на стуле.
Ярким блеском горят кастрюли.
Я прикладываюсь к микстуре.
Нерв разошелся, как черт в сосуде.
Ощущаю легкий пожар в затылке.
Вспоминаю выпитые бутылки,
вологодскую стражу, Кресты, Бутырки.
Не хочу возражать по сути.

Я сижу на стуле в большой квартире.
Ниагара клокочет в пустом сортире.
Я себя ощущаю мишенью в тире,
вздрагиваю при малейшем стуке.
Я закрыл парадное на засов, но
ночь в меня целит рогами Овна,
словно Амур из лука, словно
Сталин в XVII съезд из «тулки».

Я включаю газ, согреваю кости.
Я сижу на стуле, трясусь от злости.
Не желаю искать жемчуга в компосте!
Я беру на себя эту смелость!
Пусть изучает навоз кто хочет!
Патриот, господа, не крыловский кочет.
Пусть КГБ на меня не дрочит.
Не бренчи ты в подкладке, мелочь!

Я дышу серебром и харкаю медью!
Меня ловят багром и дырявой сетью.
Я дразню гусей и иду к бессмертью,
дайте мне хворостину!
Я беснуюсь, как мышь в темноте сусека!
Выносите святых и портрет Генсека!
Раздается в лесу топор дровосека.
Поваляюсь в сугробе, авось остыну.

Ничего не остыну! Вообще забудьте!
Я помышляю почти о бунте!
Не присягал я косому Будде,
за червонец помчусь за зайцем!
Пусть закроется — где стамеска!—
яснополянская хлеборезка!
Непротивленье, панове, мерзко.
Это мне — как серпом по яйцам!

14 января 1967

4. Конец прекрасной эпохи

Потому что искусство поэзии требует слов,
я — один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой, —
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.

Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф — победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя —
это чувство забыл я.

В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
Пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей —
деревянные грелки.

Этот край недвижим. Представляя объем валовой
Чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.

Только рыбы в морях знают цену свободе, но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Ночью внемлет курантам.

Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению трудно. Красавице платье задрав,
Видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то, чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
Но раздвинутый мир должен где-то кончаться, и тут —
тут конец перспективы.

То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор — не кричать же слугу —
да чешу котофея.

То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем — все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.

Что же пишут в газетах в разделе «из зала суда?»
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.

Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола повернуть,
Чтоб спросить с тебя, Рюрик.

Зоркость этих времен — это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить — динозавров.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.

1969, декабрь

Драйву до фига — а смысла не очень. Пустословия многовато. Две первые строфы — о чем они? То есть, либо изложенное в них, является настолько уж глубокомысленным, что мне совсем не по уму, либо в них — вообще никакого смысла и не предполагается, а это — просто так, музыкальное вступление, увертюра. Шум настройки оркестра.

Да и третья такая же. Да и в четвертой — первые три строки зашибись — а про орлов я опять и не понял, какие орлы, на какую пыль, и при чем здесь они?

Тем не менее, стихотворение, конечно, замечательное. Замечательное — своим общим напором. А что именно с этим напором сообщается — выходит, бывает, что не так уж и важно.

4.2.
Вот, понял!

Ближайший эквивалент такому стихосложению, такому типу соотнесения непосредственного смысла и упаковочного материала — это рок-музыка: в ней есть текст, имеющий «смысл» (передающий содержание), и есть «музыкальное сопровождение», «содержания» не имеющее.

Вот так и в этом стихотворении: одни строчки выполняют функцию «текста» — несут смысл, другие строки и строфы — «музыкальное сопровождение», создающее драйв, но сами по себе содержания не имеющие.

4.3.
Карабчиевский Ю. в «Воскресении Маяковского» заметил: стихи Бродского совершенно не обладают свойством запоминаемости. Если их не заучивать наизусть специально, подобно школьнику или актеру, сами по себе они в памяти оставляют только общее воспоминание чего-то чрезвычайно грандиозного и мощного, но ни единой строчки из них — — —

Это очень верное наблюдение, так именно оно и есть. И вот почему: да потому что нечего запоминать!

Потому что очень трудно запоминать синтаксически сложно организованные, но на самом деле не имеющие никакого смысла наборы слов!

Вот в этом стихотворении, одном из самых известных у Бродского — здесь смысл как таковой содержится исключительно в двух местах: в про «красавице платье задрав» и в «представляя объем валовой».

Эти места все и помнят, эти места все и цитируют.

А остальное — ритмический шум, музыкальное сопровождение.

4.4.
Вообще же анапест, как я нечаянно обнаружил, в наши дни является очень востребованным размером.

Им написаны, например такие наивыдающиеся стихотворные сочинение как стихотворение С. Гандлевского «Что-нибудь о тоске и разлуке» (см. Гандлевский), или поэма Т. Кибирова «Сквозь прощальные слезы» (см. Кибиров). Оба — анапест трехстопный.

5. Назидание

I
Путешествуя в Азии, ночуя в чужих домах,
в избах, банях, лабазах — в бревенчатых теремах,
чьи копченые стекла держат простор в узде,
укрывайся тулупом и норови везде
лечь головою в угол, ибо в углу трудней
взмахнуть — притом в темноте — топором над ней,
отяжелевшей от давеча выпитого, и аккурат
зарубить тебя насмерть. Вписывай круг в квадрат.

II
Бойся широкой скулы, включая луну, рябой
кожи щеки; предпочитай карему голубой
глаз — особенно если дорога заводит в лес,
в чащу. Вообще в глазах главное — их разрез,
так как в последний миг лучше увидеть то,
что — хотя холодней — прозрачнее, чем пальто,
ибо лед может треснуть, и в полынье
лучше барахтаться, чем в вязком как мед вранье.

III
Всегда выбирай избу, где во дворе висят
пеленки. Якшайся лишь с теми, которым под пятьдесят.
Мужик в этом возрасте знает достаточно о судьбе,
чтоб приписать за твой счет что-то еще себе;
то же самое — баба. Прячь деньги в воротнике
шубы; а если ты странствуешь налегке —
в брючине ниже колена, но не в сапог: найдут.
В Азии сапоги — первое, что крадут.

IV
В горах передвигайся медленно: нужно ползти — ползи.
Величественные издалека, бессмысленные вблизи,
горы есть форма поверхности, поставленной на попа,
и кажущаяся горизонтальной вьющаяся тропа
в сущности, вертикальна. Лежа в горах — стоишь,
стоя — лежишь, доказывая, что лишь
падая, ты независим. Так побеждают страх,
головокруженье над пропастью либо восторг в горах.

V
Не откликайся на «Эй, паря!» будь глух и нем.
Даже зная язык, не говори на нем.
Старайся не выделяться — в профиль, в анфас, порой
просто не мой лица. И когда пилой
режут горло собаке, не морщься. Куря, гаси
папиросу в плевке. Что до вещей, носи
серое, цвета земли; в особенности — белье,
чтобы уменьшить соблазн тебя закопать в нее.

VI
Остановившись в пустыне, складывай из камней
стрелу, чтоб, внезапно проснувшись, тотчас узнать по ней,
в каком направлении двигаться. Демоны по ночам
в пустыне тревожат путника. Внемлющий их речам
может легко заблудиться, шаг в сторону — и кранты.
Призраки, духи, демоны — дома в пустыне. Ты
сам убедишься в этом, песком шурша,
когда от тебя останется тоже одна душа.

VII
Никто никогда ничего не знает наверняка.
Глядя в широкую, плотную спину проводника,
думай, что смотришь в будущее, и держись
от него по возможности на расстоянии. Жизнь
в сущности, есть расстояние — между сегодня и
завтра, иначе — будущем. И убыстрять свои
шаги стоит только ежели кто гонится по тропе
сзади: убийца, грабители, прошлое и т.п.

VIII
В кислом духе тряпья, в запахе кизяка
цени равнодушие вещи к взгляду издалека
и сам теряй очертания, недосягаем для
бинокля, воспоминаний, жандарма или рубля.
Кашляя в пыльном облаке, чавкая по грязи
какая разница, чем окажешься ты вблизи?
Даже еще и лучше, что человек с ножом
о тебе не успеет подумать как о чужом.

IX
Реки в Азии выглядят длинней, чем в других частях
света, богаче аллювием, то есть — мутней; в горстях,
когда из них зачерпнешь, остается ил,
и пьющий из них сокрушается после, о том, что пил.
Не доверяй отраженью. Переплывай на ту
сторону только на сбитом тобою самим плоту.
Знай, что отблеск костра ночью на берегу,
вниз по реке скользя, выдаст тебя врагу.

X
В письмах из этих мест не сообщай о том,
с чем столкнулся в пути. Но, шелестя листом,
повествуй о себе, о чувствах и проч. — письмо
могут перехватить. И вообще, само
перемещенье пера вдоль бумаги есть
увеличенье разрыва с теми, с кем больше сесть
или лечь не удастся, с кем — вопреки письму —
ты уже не увидишься. Все равно, почему.

XI
Когда ты стоишь один на пустом плоскогорье, под
бездонным куполом Азии, в чьей синеве пилот
или ангел разводит изредка свой крахмал;
когда ты невольно вздрагиваешь, чувствуя, как ты мал,
помни: пространство, которому кажется ничего
не нужно, на самом деле нуждается сильно во
взгляде со стороны, в критерии пустоты.
И сослужить эту службу способен только ты.

Очень засвингованный дольник, надо сказать. Я яростный фоннат такого. Сплошный оффбит. Натуральный идээм, можно сказать.

5.2. Разберем

*
1. Путешествуя в Азии, ночуя в чужих домах,

Анапестоид. После «Азии» пропущен слог: вставьте «эх» — и будет чистый анапест:

Путешествуя в Азии (эх), ночуя в чужих домах

2. в избах, банях, лабазах — в бревенчатых теремах,

Анапестоид. Та же схема — ударения на каждом 3-м, 6-м, 9-м итд слогах:

папаБАМ, папаБам, папаБам — итд.

Сверхсхемное ударение на первом слоге — «в Избах» — вполне обычное дело в анапесте. У кто угодно есть.

Слог проглочен после «бревенчатых».

3. чьи копченые стекла держат простор в узде,

То же самое. Слог проглочен после «стёкла».

4. укрывайся тулупом и норови везде

То же самое, слог проглочен переде «и»:

укрывайся тулупом (эх) и норови везде

5. лечь головою в угол, ибо в углу трудней

Переход на дактилоид со схемой 1-4-7- ..., ПАМбаба, ПАМбаба, ПАМбаба.

Слог проглочен перед и после «в угол». Ср:

Лечь головою (эх) в угол (эх) ибо в углу трудней

6. взмахнуть ? притом в темноте ? топором над ней,

Дактилоид — с синкопой на слоге (2) и с проглоч. слогом после «топором».

7. отяжелевшей от давеча выпитого, и аккурат

Вообще чистый дактиль.

8. зарубить тебя насмерть. Вписывай круг в квадрат.

Возвращение к анапестоиду.

5.3.
Что до стихотворения как такового, то оно, конечно, более чем замечательное.

Помимо главного своего достоинства — гибкого и упругого ритма, оно еще и — правдивое описание России, как она есть — страны чумазой, холодной, угрюмой, населенной людьми мрачными, опасными, скрытными, готовыми зарезать за копейку, и которым нельзя верить ни в чем и никогда, и которые сами никому никогда не верят ни в чем и ни на грош. Где можно жить только таясь, скрываясь и молча, прикидываясь штирлицем и передвигаясь в основном ползком, как на переднем крае.

Русофобия? Да нет, правда жизни: все это действительно так и есть. Другое дело, что не только исключительно это, но и это тоже — очень сильно так.

Победоносцев, например, который для нынешних борцов с русофобией должен был бы быть непререкаемый авторитет. Так он совершенно согласен с Бродским: известна история, описанная Розановым, как к нему пришла делегация «духовноищущей» интеллигенции во главе с Мережковским и стала заливаться соловьями: «То-се, общественность, культура, Россия...»

Победоносцев в ответ на это, по словам Розанова даже не плюнул, а как-то выпустил слюну на паркет и сказал: «Россия! Да знаете ли вы, что такое Россия? Ледяная пустыня, а в ней — человек с топором, вот что такое Россия!»

Вся последовавшая затем русская история более чем подтвердила верность такого его воззрения.

Видео: канал gouselle

5.4.
Собственно, это та самая Инструкция по Выживанию и есть. Как тут выжить, среди это всего. Вот так.

Сравни:

Среди одного из племен, населявшего блаженную страну Азора, появился необыкновенный шохо. Он был сыном пастуха, вырос в горах Лизиазира, и, когда ему минуло тринадцать лет, спустился в селения Азоры, ходил из города в город и говорил так:
«Я видел сон, раскрылось небо и упала звезда. Я погнал моих хаши к тому месту, куда упала звезда. Там я увидел лежащего в траве сына неба. Он был велик ростом, его лицо было, как снег на вершинах. Он поднял голову, и я увидел, что из глаз его выходят свет и безумие. Я испугался и упал ниц, и лежал долго, как мертвый. Я слышал, как сын неба взял мой посох и погнал моих хаши, и земля дрожала под его ногами. И еще я услышал его громкий голос, он говорил: «Ты умрешь, ибо я хочу этого». Но я пошел за ним, потому что мне было жалко моих хаши. Я боялся приблизиться к нему: из его глаз исходил злой огонь, и каждый раз я падал ниц, чтобы остаться живым. Так мы шли несколько дней, удаляясь от гор в пустыню.

Сын неба ударял посохом в камень и выступала вода. Хаши и я пили эту воду. И сын неба сказал мне — будь моим рабом. Тогда я стал пасти его хаши, и он кидал мне остатки пищи, и они были горькими».

Так говорил пастух жителям на рынках городов. И он говорил еще:

«Кроткие птицы и мирные звери живут, не ведая когда придет гибель. Но уже хищный ихи распростер острые крылья над журавлем, и паук сплел сеть, и глаза страшного ча горят сквозь голубую заросль. Бойтесь. У вас нет столь острых мечей, чтобы поразить зло, у вас нет столь крепких стен, чтобы от него отгородиться, у вас нет столь длинных ног, чтобы убежать от всемогущего зла. Я вижу — небо раскрывается и злой сын неба падает в наши селенья. Глаз его, как красный огонь Талцетл».

Жители мирной Азоры в ужасе поднимали руки, слушая эти слова. Пастух говорил еще:

«Когда кровожадный ча ищет тебя глазами сквозь заросль — стань тенью, и нос ча не услышит запаха твоей крови. Когда ихи падает из розового облака — стань тенью, и глаза ихи напрасно будут искать тебя в траве. Когда при свете двух лун, — олло и литха, — ночью злой паук, цитли, оплетает паутиной твою хижину — стань тенью, и цитли не поймает тебя. Стань тенью для зла, бедный сын тумы. Только зло притягивает зло. Удали от себя все сродное злу, закопай свою ненависть под порогом хижины. Иди к великому гейзеру Соам и омойся. И ты станешь невидимым злому сыну неба, — напрасно его кровавый глаз будет пронзать твою тень».

Стань Штирлицем, иначе говоря.

6. Солнце:

Эффективная температура поверхности: 5778 К
Температура короны: ~1 500 000 К
Температура ядра: ~13 500 000 К

Видео: канал stevebd1

7. Токамак:

Исследования по термоядерному синтезу. В. П. Смирнов:

«К 1968 г. при омическом нагреве плазмы на токамаке Т-ЗА температуры электронов и ионов достигли 20 млн и 4 млн градусов соответственно — результат, в несколько раз превосходивший мировой уровень».

8. Ну или вот из меня — ярость, но без призывов к тотальному разрушению, а даже наоборот — содержащее призыв к смирению и — — —

1997 06

Блять нахуяриться я на халяву сильно водяры хочу.
Я, впрочем, согласен и на свои, да откуда свои.
На тубареточке стоя, телепатическим в форточку криком кричу,
Всяко братков призывая: братки! Оу оу, братки!

Хуй там услышат братки. Братки
За миллион двести тысяч лёту отсюда рублей, —
Кто не в могиле; к тому же они, дураки, —
Поужзашиты из них — не менее трех четвертей.

Было бы проще бы, Летов я будь ебанат.
Было бы ясно, виновен кто в том, что вокруг.
Было бы ясно: гад Ельцын во всем виноват.
Было бы ясно: тукдык его, суку, цурюк.

Сам виноват: не фиг иметь тридцать шесть
Лет, а не двадцать семь.
А коли столько уже оглянулся, а есть,
Одно остается: терпеть, и ещп, и совсем.

4 июня 1997, Москва

Дактилоидный дольник, местами — с переменной анакрузой. А местами (третья строфа, например) — вообще чистый дактиль.

Видео: канал gouselle

8.2.
«На тубареточке стоя» — нынче у нас в доме так приходится курить: в форточку.

«Миллион двести тысяч лету» — столько примерно стоил в тогдашних ценах, летом 1997-го, авиабилет до Тюмени, где и обитают его основные братки.

«Летов» — герой подпольного панк-рока, в перестройку — ярый антикоммунист и сумасшедший обличитель КПСС, теперь — ярый коммунофашист, обличитель Е.Б.Н. и выступатель на анпиловских митингах с песней про Ленина, такого молодого.

«Поужазшиты» — в смысле, перешли на полностью безалкогольный образ жизни. К лету 1997-го — Тер-Оганян А.С., Белозор М., Богомяков В., Куренко М., Федотов Е., и проч., и проч.

8.3.
Вообще же, это хорошее стихотворение, правдивое.

Нахуяриться, действительно хотелось ужасно, денег действительно не было совсем, и так вот мечась ночью по 4,5 метровой кухне сестры моей Елены, куря в форточку стоя на табуретке, это стихотворение у меня нечаянно и сочинилось. (И еще несколько других: «Суки», например, и проч.) До этого у меня стихи — серьезные, а не только для смеха — не сочинялись уж лет пять, я думал, это дело уже вообще отмерло.

А тут как раз наступило около пяти с копейками утра, и я побежал к метро, которое открывалось в пол-шестого, обманом в него проник (вынося руки вперед, когда идешь, нужно быстро зажимать ладошками глазки фотоэлементов), и поехал к Оганяну на Бауманскую, единственному, кто мог этот факт оценить, и растолкал его, только что легшего (чем он был крайне недоволен), все это ему прочел и потребовал водки.

Оганян, разбуженный чуть свет, да к тому времени уже и неоднолетний водконенавистник, был крайне не рад, но важность момента осознал, поднялся с постели, оделся, поскреб по сусекам, нашел остатки денег и повел меня купить мне водки: одного не отпустил: «У нас район сомнительный, менты лютые, а у тебя вид совсем полного безумца».

И водки — купил.

И даже — две водки вышло! Он пошел покупать в один отдел водку, а меня послал с тридцаткой в другой за закуской, а я, конечно, не будь дурак, купил конечно никакую не закуску, а — — —
И потом сидел со мной, пока я эти две бутылки пил (сам ни капли ни-ни-ни), и слушал мой пьяный бред, и потом уложил меня спать, и еще припрятал мне на опохмелку.

Вот какой человек Авдей Степанович Тер-Оганян!

8.4.
Ну, правда, были случаи и обратного свойства, когда он среди ночи выгнал меня из дому из-за того, что я, якобы, насрал у него в коммунальном коридоре под дверью («Ну, не ты, так значит баба твоя! А кто еще? Не Аня же Бражкина!»).
Но при этом опять же не просто выгнал, а дал сто пятьдесят рублей на такси, понимая, что куда и как же я пьяный в жопу посреди ночи.
Вот такой он человек.

8.5.
Что до «поужзашиты» — растет число!
К нынешнему лету 2000-го — еще и Ю. Шаповалов, и Д. «Джейк» Пашкин, и Дм. Врубель, и опять М. Белозор, который, было, расколдовывался, и даже сам автор этих строк! Который хоть и не зашит, но вынужден перейти на полностью безалкогольный образ жизни — насовсем!

Ох! Ох! Ох! Ох!
Ох! Ох! Ох! Ох!
Ох! Ох! Ох! Ох!
Ох! Ох! Ох! Ох!

8.6.
Авдей Степанович Тер Оганян вернулся к жизни, жжет глаголом, заступаясь за Мавроматти и «Войну», как в лучшие времена, и опять является вождем и наставником молодежи.

Я чрезвычайно во многом с ним не согласен, но чрезвычайно со многим — и согласен. А сила убедительности, с какой он излагает даже то, в чем я совершенно не согласен, приводит меня в полный восторг.
Вот его журнал.

1985 и около: Предыдущие выпуски:
От автора.
Хроника, 1985 год.
аРрок через Океан.
Яблочные разноалкогольные напитки.
«Ява», сигареты с фильтром.
Ядерный ужас.
Язу.
Яйца.
Якубович и прочее ТВ.
Ямайка: Часть 1.
Ямайка. Часть 2.
Ямайка, части третья и четвертая.
Ямб: Часть 1.
Ямб: Часть 2.
Ямб. Часть 3. Немировские ямбы.
Ямб. Часть 4. Немировские ямбы.
Ямбург: Часть 1.
Ямбург. Часть 2.
Ямбург. Часть 3.
Январь.
Янка Дягилева. Часть первая.
Янка Дягилева. Часть вторая.
Янков Андрей, человек-сибарит.