Йод, Перс и Письмовник

Все три главные литературные летние премьеры оказались, увы, разочарованиями. У «Йода», «Перса» и «Письмовника» ничего общего, кроме того, что их авторы — замечательные писатели. Все трое. Без дураков.

За что мы любим Андрея Рубанова? Он ведь не стилист, как Шишкин, как Иличевский, не мастер завирального сюжета, и что касается умных мыслей — неглуп, конечно, но, прямо скажем, не Хайдеггер. Но зато у него было то, чего нет ни у кого из наших писателей-современников, — был самый настоящий герой. Герой во всех смыслах — сильный, волевой, вменяемый. Герой, который умел, как Мюнхгаузен, тащить себя за волосы из болота. Этого героя сажали в тюрьму, а он выходил из нее еще более сильным — рос, что называется, над собой. Этот же герой в «Хлорофилии», начав превращаться в растение, один из многих миллионов, находил в себе силы снова стать человеком.

И вот — «Йод». Почему йод? Потому что герой романа (тот же А. Рубанов из «Сажайте, и вырастет» и «Великой мечты») всегда носит с собой йод и нюхает его. А что он еще делает? Режет себя скальпелем, очень много курит и пьет и ноет, ноет, ноет. Куда катится мир, что за молодежь пошла, куда смотрит правительство — воля ваша, я бы этот роман назвал бы «Жалобная книга».

Сюжет романа такой: главный герой уходит с постылой работы, а потом на нее возвращается. Побухал, поплакал, погрозил в небо кулаком — и за дело, красками торговать. Так таких мужчин у нас при каждой парадной ввечеру по три штуки — где же собственно Мюнхгаузен, герой, на которого было не надивиться?

С Рубановым получился неприятный сюрприз. А вот что «Перс» роман неудачный — не удивительно, хотя и обидно. Иличевский — мастер слова, поэт, физик-теоретик, — все данные, чтобы быть прекрасным писателем. Он и есть прекрасный писатель. Но читать, к сожалению, у него можно только рассказы. Чудесные, загадочные, полноценные, что ни рассказ — то сказка.

«Перс», как и «Матисс», читать можно только на ночь, если надо поскорее заснуть. «Перс» похож на блюдо, выполненное по рецепту «если гости застали вас врасплох», — берешь все, что есть в холодильнике, смешиваешь и подаешь на стол. Что холодильник у Иличевского набит битком, оказывается в этой ситуации минусом. При полном отсутствии какого бы то ни было сюжета все многомудрые рассуждения о Хлебникове, об истории Баку, о Гражданской войне, о соколиной охоте, о новой религии и так далее и так далее — отскакивают друг от друга, как в прокисшем молоке сливки от сыворотки, даже при том, что все они по отдельности прекрасно написаны.

А о чем роман-то? Обо всем — значит, ни о чем. Конечно, в большом романе (а в «Персе», на минуточку, 640 страниц) должно быть много тем, но должна быть какая-то одна, чтобы все остальные вокруг нее крутились, как планеты вокруг Солнца. Даже «Война и мир», уж на что немаленький роман, а и там такая тема есть — человеческая свобода. А в «Персе» нет. Система разваливается, планеты несутся друг от друга с сумасшедшей скоростью, остывают, и жизнь на них вымирает.

«Письмовник» Михаила Шишкина тоже разочарование, хотя и другого рода. В отличие от «Перса», это прекрасный, сложившийся, даже, наверное, безупречный роман. Что несколько сентиментален и местами слезлив, ну так это память жанра, по Бахтину: а давно ли вы читали современный эпистолярный роман? Пишут друг другу, как и полагается, мальчик с девочкой. Он уехал на странную, очень здорово, детально выдуманную войну с Китаем и там умер, она осталась и прожила чудовищно пошлую, беспросветно безрадостную жизнь.

Шишкин — сладкопевец, Шишкин — интеллектуал, что ни фраза у него, то восторг. Синдрома Иличевского у него нет — «Письмовник» спроектирован на совесть, все в нем крутится, все во всем отзывается. У него, у «Письмовника», я знаю, уже много поклонников.

Проблема, на мой взгляд, только одна: это человеконенавистнический роман. Роман о том, что умереть, в общем и целом, гораздо лучше, чем жить. И героя, и героиню жизнь макает и макает в дерьмо, а они, блаженненькие, все улыбаются: «любимая, а помнишь?..», «помню, миленький...», — и когда они наконец помирают, вырывается вздох облегчения — слава тебе господи, отмучились.

Отмучаемся и мы. И кризис пройдет, и жара, и леса снегом завалит. И книжки начнут печатать. Авось даже и хорошие.