Школьный театр

На этой неделе я сдал программу дополнительного образования. Она называется «Tеатр 10–11». Это значит, что все школьники из 10 и 11-х классов при желании театрально развлечься придут ко мне. Главная причина — первое место, которое заняли мои ребята в прошлом году среди театральных коллективов школ Перми на итоговом фестивале. Призовая позолоченная пластмассовая абстракция-кубок и статья на целый разворот рядом с рекламой дрелей в бесплатной газете — это серьезный аргумент «за».

Я завидую нынешним школьникам, потому что у них есть выбор куда ходить, это не то что у нас, перестроечных — «ходить от скуки на баскетбол и рисковать жизнью».

У меня не очень хорошее настроение, так как единоличное руководство театральным коллективом бескровно достаться не может. Теперь меня ненавидят кураторы прошлых лет. Им не нравится, что я свободно переделываю авторский текст и говорю со старшеклассниками, как с друзьями.
— Субординация, — напоминают они мне каждый раз.
А я не старший лейтенант.

На самом деле кураторы прошлых лет ушли сами от греха подальше. На них начали наговаривать школьники, а это чревато. Да еще как наговаривать: анонимный Twitter и ЖЖ в помощь. В прошлом году кураторы предложили для постановки странную пьесу, которая в действительности оказалась выдержкой из рассказа. Текст не был обработан: непонятно, как надо было изображать многомерный закат длиной в абзац и «утренний воздух, растворяющийся в папоротнике». Странно, что текст занимал всего четыре распечатанные страницы, а репетировать его предлагалось семи человекам в течение учебного года. В результате, на вторую репетицию просто никто из детей не пришел. И тогда позвали меня — «помочь», точнее — завлечь обратно.

В этом году школьники открыто заявили, что не хотят всю «старую гвардию». Старая гвардия высшей категории на меня разобиделась и теперь не здоровается: «Мы не хотим занимать чужие места». Ну просто исполком ЦК! Ну и ладно.

Хотя нет, не ладно. Кто-то заметил их слезы, когда они заговорили о театре. И это грустно понимать, что от тебя так спокойно отказываются твои ученики, что больше не надо приходить и что-то им «втирать».
— Внезапно я стала неинтересной, — все повторяет одна из кураторов.
Я предложил ей не обращать внимания на слова школьников: с чего это дети, не выучившие Цветаеву, не читавшие Бунина, вдруг возьмут и окажутся правы? Я действительно не хочу, чтобы семнадцатилетние решали, кому жить, потому что мне самому уже не семнадцать.

Наш фестивальный успех прошлого года привел в театр детей богатых родителей, которые летом отдыхали на Канарах, в Австралии, были в Нью-Йорке. Учителя английского боятся заходить к ним и перед уроками вынуждены заранее пролистывать учебник. Эти дети всегда с прищуром спрашивают меня: «А что вы читали у Вырыпаева?» или «Какой рассказ Сэлинджера вам больше по душе?» Отвечаю: «У Вырыпаева я читал «Сны» и «Кислород». У Сэлинджера больше нравится «Тедди» и «Перед самой войной с эскимосами». «А как вам Стивен Кляйн?» — напирают они. «Кляйн — крут, особенно его последний сет». Дети богатых родителей улыбаются и рассчитывают исключительно на главные роли.

Неприятно работать, когда настойчиво пытаются разглядеть, какой фирмы твоя кофта.

Кто-то, к моему удивлению и шоку, копирует мои позы и интонации — кружок юных энэлпишников в разгаре.

Лидеры сталкиваются лбами.

Вспоминаю слова школьного психолога: «Только, пожалуйста, душевно, а то тут все больны». Пересказываю «Повелителя мух», добавляя собственные детали, очень боюсь оговориться. Нужно, чтобы было интересно.

Завтра мы идем на фестиваль «Текстура».

Но пьесу для своего спектакля все-таки решили написать сами.