Беги, Перельман, беги

Маша Гессен — либерал либералыч, главный snob и global russian — написала книгу о математике Перельмане, который два года назад прославился отказом от сразу нескольких престижных математических наград, полагавшихся ему как автору доказательства гипотезы Пуанкаре.

То, что в СССР росла клубника, — настоящее чудо! Свободолюбивая клубника просто не могла расти в тоталитарном обществе, и все-таки — она росла. Когда я впервые попробовала клубнику, я сразу поняла: это мое. Она была так не похожа на унылую советскую действительность!

Примерно так (только замените «клубнику» на «математику») начинается эта книга. Книга вроде бы про математический быт в Советском Союзе. Ну и про Перельмана. Вроде бы. А на самом деле — про то, что Маша Гессен думает о математике в СССР и о Перельмане.

Спору нет, любое рассказывание есть интерпретация, так что вопрос о тенденциозности — вопрос лишь о степени тенденциозности. Рассказывая американским читателям (книга вышла два года назад в Штатах, нынешнее издание — перевод) о поступлении в советские вузы, можно было бы говорить как о некоторой дискриминации евреев при поступлении, так и о том, что образование и жилье были бесплатными, а стипендии хватало на еду. Вопрос ведь в том, чему уделить больше внимания, да? Но если на протяжении нескольких десятков страниц педалировать одну тему и ни единым словом не обмолвиться о другой, — это уже не просто тенденциозность, а натуральное вранье.

В Советском Союзе все было иррационально, — не устает повторять Гессен. Все хорошие советские математики были евреями. Евреев не принимали в престижные вузы, и они вынуждены были идти во второстепенные. При этом преподавать в престижных вузах евреям тоже запрещали, они преподавали во второстепенных. Воистину, у американского читателя кружится голова: что же это, думает он, за престижный вуз такой, в котором нет ни умных преподавателей, ни умных студентов? А, ну да! — хлопает он себя по лбу, — ведь в СССР все было иррационально!

Существование математики в СССР — чудо, потому что математика наука честная и строгая, а в СССР все было лживо и зыбко. Заметим в сторону: такое представление — что в системе a существование людей минус a странно — есть не что иное, как «бытие определяет сознание» в понимании человека, для которого вульгарный марксизм есть неосознанная база мышления. В математику можно было сбежать от отвратительной системы, математиков оставляли в покое, давали заниматься своим делом, давали им квартиры и приличное содержание. Все это было чудом. Но все то же самое получали физики, химики, актеры, писатели — все-все-все, кто сбегал от унылой позднесоветской действительности в свою профессию. Не многовато ли чудес?

Маша Гессен несколько раз напоминает читателю, что она — инсайдер, училась в математической школе, ходила в математический кружок. Математикой ей понравилось заниматься, потому что она позволяла свободно думать, а в СССР это запрещали. Вот ведь юная диссидентка. Таким и мороженое нравится исключительно потому, что оно цвета белого движения.

Возможно, Маша Гессен подзабыла со школьных времен, так я напомню: математика вызывает дикое эстетическое наслаждение, уравнениями и графиками можно бредить, как музыкой и стихами. Это я говорю как человек из «тридцатки». В Питере две физматшколы — «тридцатка» и «два-три-девять», их вечное соперничество — отдельная тема в школьном фольклоре. Григорий Перельман учился в 239-й.

Физматшколы были островками свободы в архипелаге ГУЛАГ. Каждый, кто приходил в физматшколу, чувствовал облегчение: наконец-то оказался среди своих! Все так, только точно такое же чувство испытал ваш покорный слуга в 1994 году, вырвавшись из быдлошколы на краю города, — и при чем тут система?

Система напряженно следила за свободолюбивыми математиками и при любой удобной возможности ставила им палки в колеса. Угу, только на дворе стоял 1997 год, когда меня выгнали из десятого класса (а я был не последний в своем классе) ФМГ № 30 с абсурдной формулировкой «за спаивание одиннадцатиклассников», а в сущности за то, что я не хотел стричься и писал «странные» сочинения по литературе. И при чем тут, скажите мне, система? Система — она в головах. И в голове Маши Гессен в том числе.

Невольно Маша Гессен написала книгу о том, что от таких, как Маша Гессен — носят ли они комсомольские значки или флаги ЛГБТ-движения, — надо бежать сломя голову, и это при любом типе общественно-экономической формации.

Это что касается одной половины книги.

Другая посвящена Перельману. Что ж, это действительно большая журналистская работа: проведены десятки интервью, установлены многие и многие факты о самом загадочном жителе Петербурга. Впрочем, с фактами осторожнее: например, Гессен безапелляционно заявляет, что величайший советский математик Колмогоров был гомосексуалистом, ни словом не говоря, что это вообще-то не более чем ее, Гессен, догадка.

Впрочем, пока не доказано обратное, будем считать, что факты, которые Маша Гессен сообщает о Перельмане, правдивы. Вопрос в другом: складывается ли из этих фактов образ величайшего математика XXI века? Патологически честный. Не принимающий действительность такой, какая она есть. Страдающий синдромом Аспергера (легкая форма аутизма, если коротко). Ногти нестриженые (даже загибаются), но чистые. Вот он отказывается прислать резюме, чтобы его взяли работать в престижный американский университет. Вот швыряет переданный от поклонников компакт-диск в голову передающему. Где тут математика? Где тут гений? Какая именно из этих черт характера позволила Перельману решить задачу, над которой до него бились поколения исследователей? Факт остается фактом: закон перехода количества в качество не срабатывает. Несмотря на обилие деталей, Перельман ускользнул от автора, остался не схваченным. Провал связан с главным пороком книги: Маше Гессен надо все на свете привязать к делению мира на Мордор и Лориен, а проникнуть в существо отношений своего героя с наукой ей уже недосуг.

По Маше Гессен, Перельман отказался от миллиона долларов не потому, что он испытывает благородное отвращение к миру, в котором правит бал коллективная Маша Гессен, а потому что он высокомерен и обидчив. В сущности, у нас пытаются украсть нашего Перельмана, сделать какого-то карлу Черномора из нашего Геракла духа. Он нужен коллективной Маше Гессен обывательски объяснимым, то есть безопасным. Всем этим инсинуациям мы говорим решительное «нет»; нам нужен наш Перельман — Перельман, показавший кукиш царству капитала и наплевавший на его главного идола.

Пока Перельман жив, идет в своем старом пиджачишке за грибами, — еще росисто утро, свежо, нестрашно, упыри дремлют, и — слава богу.