Ямб. Часть вторая

Фото: Константин Рубахин

Что до меня, то я ямба весьма не люблю, особенно четырехстопного. Уж очень гладкий. К третьей строке я засыпаю, его читаючи. И уж, конечно, сам его никогда не пользовал. Да и пятистопного — не особенно.

А вот шестистопный и еще более многостопные — их люблю. Сейчас о них и поговорим.

1. Гаспаров:
«Средняя длина речевого такта (кóлона) в обычной прозе, по существующим подсчетам, — 8±1 слогов. Соответственно этим слуховым привычкам и стихи такого объема ощущаются как средние, «нормальные»: таковы 4-ст. ямб и хорей, 3-ст. дактиль, амфибрахий и анапест. Стихи меньшей стопности ощущаются как короткие, большей стопности — как длинные. Практически употребительны ямб и хорей не длиннее 6 стоп, а дактиль, амфибрахий и анапест не длиннее 5 стоп. Да и то, 6-ст. хореи часто, а. 6-ст. ямбы почти всегда употребляются с цезурой, разделяющей стих на полустишия и позволяющей воспринимать его облегченно — в два приема.

Стихи длиннее употребительного объема воспринимаются как сверхдлинные, применяются редко и почти всегда с цезурами: иначе слуху почти невозможно за ними уследить. Если мало одной цезуры, то вводятся две (и делят стих не на два полустишия, а на три «третьестишия»). Цезуры могут быть подчеркнуты наращениями, усечениями слогов и внутренними рифмами».

2. Шестистопный ямб.
Гаспаров:
«Метрическая схема 6-ст. ямба — нУнУнУ/ нУнУнУ: после 3-й стопы обязательная цезура, переломное место строки. (н — неударный слог, У — ударный).

Если предцезурный слог ударный (мужская цезура), то опорными ритмическими точками становятся это и последнее ударение, и стих как бы раскалывается на две симметричные половины: «Надежному куску / объявлена вражда...»

Если на предцезурном слоге пропущено ударение (дактилическая цезура), то опорными становятся ударения на 2-й, 4-й и 6-й стопах, цезурный разлом ощущается слабее, и стих звучит не двучленным, а как бы трехчленным ритмом: «Неопалимою сияла их краса...»

Первый ритм звучит более четко и сухо, второй — более изысканно и гибко». А по-вашему?

Примеры — ниже.

3. Мандельштам.
Весьма немало у него шестистопного ямба. В том числе — многие из самых зе вери грейтест хитсов. Например:

3.1. Равноденствие (лето 1914):

Есть иволги в лесах, и гласных долгота
В тонических стихах единственная мера,
Но только раз в году бывает разлита
В природе длительность, как в метрике Гомера.

Как бы цезурою зияет этот день:
Уже с утра покой и трудные длинноты,
Волы на пастбище, и золотая лень
Из тростника извлечь богатство целой ноты.

Ошибочка, кстати, во второй строчке. В тонических? В метрических! В тонических — как раз наоборот, «гласных долгота» совсем не является мерой!

Видео: канал gouselle

3.2. (Август 1915, Крым):

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся.

Как журавлиный клин в чужие рубежи —
На головах царей божественная пена —
Куда плывете вы? Когда бы не Елена,
Что Троя вам одна, ахейские мужи?

И море, и Гомер — все движется любовью.
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
И море черное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.

описание

Видео: канал gouselle

3.3. Соломинка (декабрь 1916):

Я научился вам, блаженные слова:
Ленор, Соломинка, Лигейя, Серафита.
В огромной комнате тяжелая Нева,
И голубая кровь струится из гранита.

Декабрь торжественный сияет над Невой.
Двенадцать месяцев поют о смертном часе.
Нет, не соломинка в торжественном атласе
Вкушает медленный томительный покой.

В моей крови живет декабрьская Лигейя,
Чья в саркофаге спит блаженная любовь.
А та, соломинка — быть может, Саломея,
Убита жалостью и не вернется вновь!

Видео: канал gouselle

3.4 (1922):

Кому зима — арак и пунш голубоглазый,
Кому душистое с корицею вино,
Кому жестоких звезд соленые приказы
В избушку дымную перенести дано.

Немного теплого куриного помета
И бестолкового овечьего тепла;
Я все отдам за жизнь — мне так нужна забота, —
И спичка серная меня б согреть могла.

Взгляни: в моей руке лишь глиняная крынка,
И верещанье звезд щекочет слабый слух,
Но желтизну травы и теплоту суглинка
Нельзя не полюбить сквозь этот жалкий пух.

Тихонько гладить шерсть и ворошить солому,
Как яблоня зимой, в рогоже голодать,
Тянуться с нежностью бессмысленно к чужому,
И шарить в пустоте, и терпеливо ждать.

Пусть заговорщики торопятся по снегу
Отарою овец и хрупкий наст скрипит,
Кому зима — полынь и горький дым к ночлегу,
Кому — крутая соль торжественных обид.

О, если бы поднять фонарь на длинной палке,
С собакой впереди идти под солью звезд
И с петухом в горшке прийти на двор к гадалке.
А белый, белый снег до боли очи ест.

Видео: канал gouselle

Вообще сказать, недолюбливаю я Мандельштама. Интеллигентский кумир он потому что — Булгаков, Окуджава, Мандельштам, мультипликатор Норштейн, Гумилев и акмеисты вообще...

Потому что не нравится мне российская гуманитарная интеллигенция очень сильно. Вкусы ее не нравятся. И не хочу во вкусах ни в чем сходиться с ней и любить хоть что-то из того, что она любит (или говорит, что любит). Пелевина, Диму Быкова и Захара Прилепина, ага-га. Нет уж нетушки, давайте-ка сами, я вам не помощник.

Причем я сначала просто Окуджаву не любил, — не нравилось мне, как поет. И что бит неинтересный. И саунд вялый. И вообще. Ну а потом пришлось и его любителей невзлюбить. А потом уже, по списку, все что его любители ужасно любят, вплоть до Мандельштама.

Мицгольщина? Анальное огораживание? Ну да, а хуле делать. Анал надо огораживать, а как же. Побереги его один раз — он тебе еще тыщу раз пригодится.

4. Кушнер.

4.1 (1979):

Вот женщина: пробор и платья вырез милый.
Нам кажется, что с ней при жизни мы в раю.
Но с помощью ее невидимые силы
Замысливают боль, лелея смерть твою.

Иначе было им к тебе не подступиться,
И ты прожить всю жизнь в неведении мог.
А так любая вещь: заколка, рукавица —
Вливают в сердце яд и мучат, как ожог.

Подрагиванье век и сердца содроганье,
И веточка в снегу нахохлилась, дрожа,
И жаль ее, себя и всех. Зато в страданье,
Как в щелочной воде, отбелится душа.

Не спрашивай с нее: она не виновата,
Своих не слышит слов, не знает, что творит,
Умна она, добра, и зла, и глуповата,
И нравится себе, и в зеркальце глядит.

Видео: канал gouselle

5. Специальная разновидность шестистопного ямба — «александрийский стих». То есть, шестистопный ямб с цезурой после третьей стопы и с парной рифмовкой.

«В эпоху классицизма А.с. был обычным размером эпоса, драмы, сатиры, послания, элегии и др. крупных произведений; в 19 веке использовался в «подражаниях древним» («Муза» А. Пушкина, многие стихи А. Фета, А. Майкова); ныне мало употребителен».

(«Краткий словарь литературоведческих терминов», «предназначен для учащихся старших классов средней школы». В кн. Литература: Справ. материалы: Кн. для учащихся/ С. В. Тураев, Л.И. Тимофеев, К. Д. Вишневский и др. — М.: Просвещение, 1988. Под общ. редакцией С. Тураева.)

А я — люблю. Именно за его архаичность! За архаическую важность, степенность, напыщенность. Но при этом и — гибкость, подвижность, разнообразие. И Пушкин, например, любил: сначала насмехался над ним, все размеры побойчее выбирал, а потом тоже полюбил.

И, кстати, почему это «в 19 веке использовался в подражаниях древним» и тому подобных якобы стилизациях? Поздний Пушкин, 1830-х, вовсю использовал александрийский стих уж никак не для «подражаний древним»: «Странник», «Из Пиндемонти», «Когда за городом, задумчив, я брожу», «Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит!..».

5.2. Или вот (2 ноября 1829):

Зима. Что делать нам в деревне? Я встречаю
Слугу, несущего мне чашку чаю,
Вопросами: тепло ль? утихла ли метель?
Пороша есть иль нет? и можно ли постель
Покинуть для седла, иль лучше до обеда
Возиться с старыми журналами соседа?

Пороша. Мы встаем, и тотчас на коня,
И рысью по полю при первом свете дня;
Арапники в руках. собаки вслед за нами;
Глядим на бледный снег прилежными глазами;
Кружимся, рыскаем и поздней уж порой,
Двух зайцев протравив, являемся домой.

Куда как весело! Вот вечер: вьюга воет;
Свеча темно горит; стесняясь, сердце ноет;
По капле, медленно глотаю скуки яд.
Читать хочу; глаза над буквами скользят,
А мысли далеко... Я книгу закрываю;
Беру перо, сижу; насильно вырываю
У музы дремлющей несвязные слова.
Ко звуку звук нейдет... Теряю все права
Над рифмой, над моей прислужницею странной:
Стих вяло тянется, холодный и туманный.

Усталый, с лирой прекращаю спор,
Иду в гостиную там слышу разговор
О близких выборах, о сахарном заводе;
Хозяйка хмурится в подобие погоде,
Стальными спицами проворно шевеля,
Иль про червонного гадает короля.

Тоска! Так день за днем идет в уединенье!
Но если под вечер в печальное селенье,
Когда за шашками сижу я в уголке,
Приедет издали в кибитке иль возке
(Две белокурые, две стройные сестрицы), —
Как оживляется глухая сторона!
Как жизнь, о боже мой. становится полна!

Сначала косвенно-внимательные взоры,
Потом слов несколько, потом и разговоры,
А там и дружный смех, и песни вечерком,
И вальсы резвые, и шепот за столом,
И взоры томные, и ветреные речи,
На узкой лестнице замедленные встречи;

И дева в сумерки выходит на крыльцо:
Открыта шея, грудь, и вьюга ей в лицо!
Но бури севера не вредны русской розе.
Как жаркой поцелуй пылает на морозе!
Как дева русская свежа среди снегов!

Тут еще добавляет стиху гибкости, подвижности и энергии тонкая игра с цезурой — она то явно видна, когда мужская, то есть на третьей стопе стоит явное четкое ударение

вопрО самИ теплОЛЬ // утИ хлалИ метЕль?

то более замаскирована, когда дактилическая, то есть когда ударение на третьей стопе пропущено:

возИть сясстА рыми // журнА ламИ соседА,

то маскируется синтаксическим членением, совершенно противоположным ритмическому, как например, в самом первом стихе, синтаксисом разбиваемом на три, а не на две, как положено по формату александрийского стиха, части.

Видео: канал gouselle

Вася Слепченко (см. в «Оганяне» и в «Волшебной стране» М.Белозора) это стихотворение очень любил и на всякой пьянке его рассказывал. Я тогда его тоже полюбил, и решил включить в свои, добавив начало и конец:

И вот сижу, и вот скучаю, но возьму вот и читаю:
«Зима, что делать нам в деревне. Я встречаю...

— и далее все стихотворение и привести, и конец:

... И думал я «Ай, Пушкин! Ай, каков!»

Это было в конце 1980-х, и это была довольно новаторская идея. Но теперь такие штуки уже осуществляются за всю мазуту, и где? в поп-музыке! Всевозможные римейки, ремиксы, кавер-версии и т.д. и т.п. Так что...

5.3 Пушкин. Странник (1836):

I
Однажды странствуя среди долины дикой,
Незапно был объят я скорбию великой
И тяжким бременем подавлен и согбен,
Как тот, кто на суде в убийстве уличен.
Потупя голову, в тоске ломая руки,
Я в воплях изливал души пронзенной муки
И горько повторял, метаясь как больной:
«Что делать буду я? Что станется со мной?»

II
И так я, сетуя, в свой дом пришел обратно.
Уныние мое всем было непонятно.
При детях и жене сначала я был тих
И мысли мрачные хотел таить от них;
Но скорбь час от часу меня стесняла боле;
И сердце наконец раскрыл я поневоле.

«О горе, горе нам! Вы, дети, ты, жена! —
Сказал я, — ведайте: моя душа полна
Тоской и ужасом, мучительное бремя
Тягчит меня. Идет! уж близко, близко время:
Наш город пламени и ветрам обречен;
Он в угли и золу вдруг будет обращен,
И мы погибнем все, коль не успеем вскоре
Обресть убежище; а где? о горе, горе!»

III
Мои домашние в смущение пришли
И здравый ум во мне расстроенным почли.
Но думали, что ночь и сна покой целебный
Охолодят во мне болезни жар враждебный.
Я лег, но во всю ночь все плакал и вздыхал
И ни на миг очей тяжелых не смыкал.
Поутру я один сидел, оставя ложе.
Они пришли ко мне; на их вопрос я то же,
Что прежде, говорил. Тут ближние мои,
Не доверяя мне, за должное почли
Прибегнуть к строгости. Они с ожесточеньем
Меня на правый путь и бранью и презреньем
Старались обратить. Но я, не внемля им,
Все плакал и вздыхал, унынием тесним.
И наконец они от крика утомились
И от меня, махнув рукою, отступились,
Как от безумного, чья речь и дикий плач
Докучны и кому суровый нужен врач.

IV
Пошел я вновь бродить, уныньем изнывая
И взоры вкруг себя со страхом обращая,
Как узник, из тюрьмы замысливший побег,
Иль путник, до дождя спешащий на ночлег.
Духовный труженик — влача свою веригу,
Я встретил юношу, читающего книгу.
Он тихо поднял взор — и вопросил меня,
О чем, бродя один, так горько плачу я?
И я в ответ ему: «Познай мой жребий злобный:
Я осужден на смерть и позван в суд загробный —
И вот о чем крушусь: к суду я не готов,
И смерть меня страшит».
«Коль жребий твой таков, —
Он возразил, — и ты так жалок в самом деле,
Чего ж ты ждешь? зачем не убежишь отселе?»
И я: «Куда ж бежать? какой мне выбрать путь?»
Тогда: «Не видишь ли, скажи, чего-нибудь», —
Сказал мне юноша, даль указуя перстом.
Я оком стал глядеть болезненно-отверстым,
Как от бельма врачом избавленный слепец.
«Я вижу некий свет», — сказал я наконец.
«Иди ж,— он продолжал, — держись сего ты света;
Пусть будет он тебе единственная мета,
Пока ты тесных врат спасенья не достиг,
Ступай!» — И я бежать пустился в тот же миг.

Побег мой произвел в семье моей тревогу,
И дети и жена кричали мне с порогу,
Чтоб воротился я скорее. Крики их
На площадь привлекли приятелей моих;
Один бранил меня, другой моей супруге
Советы подавал, иной жалел о друге,
Кто поносил меня, кто на смех подымал,
Кто силой воротить соседям предлагал;
Иные уж за мной гнались; но я тем боле
Спешил перебежать городовое поле,

Дабы скорей узреть — оставя те места,
Спасенья верный путь и тесные врата.

Видео: канал gouselle

Охохо. Не нашел Пушкин себе убежища, не дали ему убежать из Петербурга.

5.4 Или опять Пушкин (1834):

Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит —
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем
Предполагаем жить, и глядь — как раз умрем.

На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля —
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальную трудов и чистых нег.

— Не дали, не дали ему убежать. О! О!
И мне не дали.
Бабы — дуры, хуле.
Вот и пожинаем.

5.5 А вот неожиданным образом советский александрийский стих у автора, о котором никто никогда бы такого не подумал:

А. Вознесенский. Финальная часть поэмы «Лонжюмо», 1962 — 1963:

Однажды, став зрелей, из спешной повседневности
мы входим в Мавзолей,
как в кабинет рентгеновский,
вне сплетен и легенд, без шапок, без прикрас,
и Ленин, как рентген, просвечивает нас.

Мы движемся из тьмы, как шорох кинолентин:
«Скажите, Ленин, мы — каких Вы ждали, Ленин?!

Скажите, Ленин, где
победы и пробелы?
Скажите — в суете мы суть не проглядели?..»

Нам часто тяжело. Но солнечно и страстно
прозрачное чело горит лампообразно.

«Скажите, Ленин, в нас идея не ветшает?»
И Ленин
отвечает.

На все вопросы отвечает Ленин.

Вознесенский тут еще и зарифмовал предцезурные слова.

Видео: канал gouselle

6. Шестистопный ямб нецезурированный.

Владимир Нарбут. Нежить (1912):

Из вычурных кувшинов труб щуры и пращуры
В упругий воздух дым выталкивают густо,
И в гари прожилках, разбухшей, как от ящура,
Язык быка, он — словно кочан капусты.

Кочан, еще кочан — все туже, все лиловее —
Не впопых, а бережно, как жертва небу,
Окутанная испаряющейся кровию,
Возносится горе: благому на потребу.

Творца благодарят за денное и нощное,
Без воздыханий, бдение — земные чада.
И домовихой рыжей, раскорякой тощею
(С лежанки хлопнулась), припасено два гада:

За мужа, обтирающего тряпкой бороду
(Кряхтел над сыровцем), пройдоху-таракана,
И за себя — клопа из люльки, чуть распоротой
По шву на пузе, — вверх щелчком швыряет рьяно.

Лишь голомазый — век горюет по покойнице:
Куда занапастилась? — чахнущий пращур
Мотает головой под лавкой да — в помойнице
Болтается щуренок: крысы хлеб растащат.

И, булькая, прикинувшись гнилой веревочкой,
Он возится, хопая корки, реже — мясо,
Стегает кожуру картошки (елка-елочкой!)
И, путаясь, в подполье волочит все разом.

А остальные: — Эй, хомяк, дружней подбрасывай, —
Сопя, на дворника оравой наседают:
Он днем, как крестовик, шатается саврасовый,
Пищит у щеколды, пороги обметает.

Глотая сажу дымохода, стоя голыми
Иль в кожурах на угреватых кирпичинах,
Клубками турят дым, перетряхивая пчелами,
Какими полымя кусало печь в низинах.

Но меркнет погани лохматой напряжение. —
Что ж, небо благодарность восприяло втуне:
Зрит поля бельмо, напитанное лению.
И облака над ним повиснули, как слюни.

Шарк — размостились по углам: вот-вот на пасеке
Колоды, шашелем поточенные, стынут.
Рудая домовиха роется за пазухой,
Скребет чесалом жесткий волос: вошь бы вынуть.

А в крайней хате в миске — черепе на припечке
Уху задергивает пленка перламутра,
И, в сарафане замусоленном, на цыпочки
Приподнялся над ней ребенок льнянокудрый.

Видео: канал gouselle

Гаспаров:
«Стихотворение, в нарушение всех традиций, вообще не соблюдает цезуры, поэтому в его 6-стопном ямбе нет опорных ударений, ритм становится трудно уловимым, и стих кажется тяжел и громоздок.

Это перекликается с его нарочито грубой тематикой (избяная нечисть приносит в печной трубе жертву небу) и затрудненной лексикой (щуры — избяная нечисть, архаизм горé — вверх, сыровец — недоготовленный квас, голомозый — растрепанный, и др.).

Такой стиль был вообще характерен для В. Нарбута».

— Звучит вполне по футуристически — «щ», «р», «ч», прочие рычащие, щипящие и зудящие; общая намеренная затрудненность звучания и смысла; антиэстетизм, опять же. Упругий ритм, несомненно влияние которого на ритмику конструктивистов 1920-х — Сельвинского, Багрицкого.

То есть, — зашибись! По части бита, драйва и саунда. Стихи мощные, густые, плотные, новаторство опять же и мастерство.

Да только расходуется все это впустую. Неинтересно! Сюжет — таки имеет значение, и сюжет — абсолютно неинтересен: ни читатель не верит ни в каких домовых, ни автор, и получается одно притворство: автор делает вид, что ему ужасно интересно писать про домовых, а читатель должен делать вид, что он верит, что автору это интересно.

Багрицкий, на которого Нарбут, несомненно повлиял, и ритмически и вообще (Багрицкий, в определенном смысле, был вообще Нарбута прямой ученик, — интересный, а тут... Пустой формализм, луридовская «Металл Машин Мюзик» — девяносто минут терзания дисторшена просто так, ни ради чего. Низачем.

7. Дальше должно было быть про сверхдлинные ямбы, то есть семистопные и еще длинней — но, во-первых, нету сил у меня про них писать, болен я, жестокий бронхит меня совсем вымотал; во вторых- и так уж тут пятнадцать тыщщ знаков, кто это все читать будет?

Так что про сверхдлинные ямбы — в третьей части. Она будет, собственно, про мои собственные, Мирослава Немирова, ямбические стихи — а они у меня в основном как раз эти самые сверхдлинные.

1985 и около: Предыдущие выпуски:
От автора.
Хроника, 1985 год.
аРрок через Океан.
Яблочные разноалкогольные напитки.
«Ява», сигареты с фильтром.
Ядерный ужас.
Яйца.
Якубович и прочее ТВ.
Ямайка: Часть 1.
Ямайка. Часть 2.
Ямайка, части третья и четвертая.
Ямб: Часть 1.
Ямбург: Часть 1.
Ямбург. Часть 2.
Ямбург. Часть 3.
Январь.
Янков Андрей, человек-сибарит.