«Критик — это полный плинтус»

Открытый университет. Критик Валентин Дьяконов выступил в пермском музее современного искусства PERMM с лекцией о сути своей профессии. Мир искусства он предлагает рассматривать как пищевую цепь, где арт-журналист — человек, которому заказывают вишенку на торте.

«Не покупать искусство» — я согласен, это плохо, все равно у арт-критика чаще всего нет на него денег. А вот «не писать о друзьях» — здесь все, конечно, намного сложнее».

Фото: Наталья Резник / Соль

Любимый и самый сложный вопрос всех арт-критиков: что станет с художниками, которых ты любишь, через двадцать, пятьдесят или сто лет? Будут ли на них смотреть? Или ты сейчас «подкладываешь» художников под свои идеи, на самом же деле это искусство даже не плохое, оно никакое, при этом вне системы твоих общефилософских доказательств оно ничего не значит?

По мнению Роберты Смит, критика The New York Times, задача арт-журналиста — привлечь внимание к художникам и предложить людям способы подумать о нем, также нельзя покупать искусство и писать о друзьях. Роберта предлагает нам кодекс чести для арт-критика. Вольно же ей говорить об этом в Нью-Йорке, где галерей 200, а художников несколько тысяч! У нас, к сожалению, эта схема не работает. Хотя не покупать искусство — я согласен, это плохо, все равно у арт-критика чаще всего нет на него денег. А вот «не писать о друзьях» — здесь все, конечно, намного сложнее. Любой журналист, занимающийся одной узкой областью, обрастает знакомствами, как приятными, так и неприятными, и от этих знакомств уже никуда не деться. Здесь единственный рецепт для выхода из этого клинча, этого конфликта интересов — быть максимально корректным. Но порой сама корректность дает сбои, и получается с огромным трудом.

Что такое арт-критик сегодня? В первую очередь это, конечно, человек выбора. Можно в наше время быть философом, то есть показывать что-то обществу с помощью искусства, выбрав одного художника. Можно быть идеологом и куратором, благо сейчас для этого огромные, безграничные возможности.

Предполагается, что арт-журналист должен быть общественником. Это в России не самая распространенная идея, и довольно трудно себя почувствовать работающим на общество, но тем не менее это так. Да, это трудно почувствовать, мне по крайней мере.

«Арт-критик — наемный работник, у него нет своего бизнеса, с этим приходится мириться всегда, даже в такой маленькой добродушной среде, которой является сфера искусства».

Фото: Наталья Резник / Соль

Главное отличие арт-критики от остальной журналистики в том, что для того, чтобы писать об искусстве ХХ века, профессиональным искусствоведом быть не обязательно, поскольку в России весь ХХ век нигде хорошо не преподается. Вся информация, которую мы можем найти и использовать в своем опыте, добывается только самообразованием. Единственный способ стать хорошим арт-критиком — смотреть, читать, сравнивать, анализировать.

С моими коллегами мы часто обсуждаем пищевую цепь, существующую в мире искусства. В ней арт-критик — человек, которому заказывают вишенку на торте. Галерист платит работникам галереи, художнику, своим директорам и в самом конце он может себе позволить, если деньги остаются, заказать критику статью для каталога или пресс-релиз. У нас этим занимаются абсолютно все критики, в том числе и ваш покорный слуга. И это для нас, безусловно, этический конфликт, потому что ты даешь свое имя на прокат, иногда даже не по своему внутреннему желанию, а просто потому, что это возможность заработать. Арт-критик — наемный работник, у него нет своего бизнеса, с этим приходится мириться всегда, даже в такой маленькой добродушной среде, которой является сфера искусства. Критик не может продвинуться по пищевой цепи выше. Вот куратор — это уже кое-что, а критик — это полный плинтус.

Художники ХХI века все больше склоняются в сторону работы-исследования. То есть создание полотна становится уже практически научной работой. Такой плавный переход из искусства в науку осуществился окончательно, сейчас у нас все — исследование, но с эмоциональным контактом художника и аудитории все не очень хорошо, художник не стремится эмоционально вовлечь зрителя.

«Появилась новая фигура — профессиональный очевидец. Это блогер, который сам формирует свой информационный поток. Чаще всего блогерами становятся люди, которые не могут и не хотят найти себе работу в форматных изданиях».

Фото: Наталья Резник / Соль

В отличие от большинства информации, которую мы получаем из Интернета, искусство — это нечто, требующее непосредственного присутствия. И задача арт-критика не только интересно написать, подвести читателя к тому, чтобы он понимал, о чем речь. Но и задача в том, как его подвигнуть на встречу с искусством. Получается, что я как проводник, написав про хорошего художника или хорошую выставку, являюсь почему-то последней инстанцией. Статья лежит в Интернете, ее каждый может прочитать, а до искусства надо еще идти.

Сейчас, в эпоху Интернета, все литературные украшения становятся не нужны. Парадоксально, чтобы не раствориться в общем потоке информации, надо писать проще. Поэтому на первый план выходят такие жанры, как новости и сплетни. Они подразумевают наибольшую кликабельность: хорошая сплетня — это интересно, хорошая новость — тем более.

Появилась новая фигура — профессиональный очевидец. Это блогер, который сам формирует свой информационный поток. Чаще всего блогерами становятся люди, которые не могут и не хотят найти себе работу в форматных изданиях. Их мнение обычно не встраивается ни в один из журналистских стандартов. Это или более-менее узкие специалисты, глубоко погруженные в свою тему, или очень остроумные люди, готовые рассказать нам байку, которую невозможно представить на страницах ни одного издания. Картинка — ассоциация к этой картинке — предыстория — ассоциация, связанная с этой предысторией и так далее. Это тип письма очень популярен сейчас.

«Людям надо объяснять искусство, рассказывать его. Все думают, что они понимают живопись XVII века, что они понимают иконы. Нет, никто ничего не понимает».

Фото: Наталья Резник / Соль

Групповых выставок в России делать не умеют. Вам всем очень повезло, потому что пермский музей в этом смысле очень непоказателен: здесь все или почти все выставки, за которыми я следил, были выполнены на высочайшем уровне мастерства. Те же выставки, которые делает Русский музей, Третьяковка, например, — это жуть, кошмар, просто атомный холокост, другого слова не подберешь.

У меня есть персональная словофобия: я редко употребляю слово «странный». Если я его употребляю, я либо ленюсь, либо не до конца разобрался в теме. Ничего странного не существует, это слово передает слишком большую гамму человеческих эмоций.

Актуального ничего нет, эпоха актуального закончилась. Актуально все, всегда и навсегда. Нет ничего в искусстве, что можно было бы назвать актуальным, актуальным может стать что угодно.

Есть мнение — которое я не разделяю, но оно есть, — что современное искусство, поддерживаемое нашим государством, превращается в лживую фальшивку, что современное искусство, насаждаясь, превращается из чего-то независимого в инструмент насильственного окультуривания. Я не знаю, как к этому мнению относиться. И если бы я его принимал, то выглядел бы абсолютным лицемером прямо сейчас, стоя там, где я стою, и рассказывая то, что я рассказываю.

Пермская художественная галерея, мне кажется, один из самых лучших региональных музеев. И самая главная проблема, которая существует у всех исторических музеев России, — советская тенденция противостояния неких хранителей культуры и публики. Да, есть конкуренция между традиционными музеями и насаждаемым проектами. Просто не надо хранить, надо показывать. Людям надо объяснять искусство, рассказывать его. Все думают, что они понимают живопись XVII века, что они понимают иконы. Нет, никто ничего не понимает.

Записала Елена Гуляева