ОН «БРАЛ» МОСКВУ

У каждого гастарбайтера есть своя Пенелопа

Он сказал, что теперь-то они заживут. Нужно только потерпеть годик. Всего год — а потом он вернется, и они заживут. Он заработает деньги — много. И тогда они купят все. Разберутся с квартирой, оденутся и вообще. Так он сказал и уехал.

«А она ждала его на берегу. Ждала-ждала, пока не дождалась».

Нет, она не бросилась в бурное море, но потеряла счет дням, потому что прошел не годик и даже не два.

Он работал в Москве, как и собирался, но о том, где и кем работает, говорил очень туманно. И приезжать запретил. И телефонные их разговоры становились все реже. Иногда из Москвы кто-нибудь приезжал, и ей тогда передавали конверты с деньгами. Долларов сто, не больше; бывало — с короткой записочкой: мол, как ты, как дети, все в порядке. В ответ она писала огромные письма и уговаривала все бросить и вернуться. А стодолларовые купюры прятала в гречневой крупе. Не тратила. Выгадывала, как могла. Дети стремительно вырастали из обуви и одежды, но она каким-то образом ухитрялась буквально за гроши решать эту насущнейшую из проблем.

Что такое гастарбайтер — она не знала. Знала, что люди уезжают в Москву на заработки. Строят, красят, белят, возят, носят… Конечно, она догадывалась, что ее муж занимается там чем-то таким. Но чем именно — не знала. За два с лишним года он приехал только однажды, и она поразилась тому, как он изменился. Страшно исхудал и загорел. Но это — не главное. Главное, что в нем появилась какая-то странная и глупая независимость. Он привык быть один, сам по себе. И теперь совершенно не знал, как общаться со своей семьей. Дети дичились его: он сразу сделал самую серьезную ошибку — принялся наводить порядок «жесткой рукой» и привносить мужское влияние, которого детям якобы не хватало. Дети замкнулись.

Он обиделся. И снова уехал.

Она поняла, что, наверное, чувствовали женщины, ждавшие мужей с войны: неуверенность, страх, надежду. Вернется, не вернется. Что делать, если не вернется? Да нет, не может быть, чтоб не вернулся.

Она тоже не знала, вернется он или нет. И ждала его с войны. Он «брал» Москву и вполне мог погибнуть при штурме.

Изредка возвращавшиеся наемники рассказывали какие-то ужасы о проблемах с регистрацией. Хвастались способами обойти эти препоны. Почти мечтательно описывали пребывание в «обезьяннике» и мздоимство милиции. Она представляла себе своего мужа — и дико боялась. В этой схватке мог погибнуть и тот муж, который уезжал от нее когда-то, и тот, которого она видела недавно: независимый и жалкий, как подзаборный кот.

Стодолларовые бумажки продолжали поступать. Редко. В ее маленьком городке эти деньги чего-то стоили. Она пыталась себе представить, чего ему стоило откладывать эти деньги, но понятия не имела о том, какие жалкие это, по большому счету, гроши.

Потом он вернулся окончательно — примерно тогда, когда она совсем перестала его ждать. Он был как бомж. Заросший, грязный, слабый. От его вещей исходила такая нестерпимая вонь, что она не стала даже пытаться выстирать их и выбросила сразу. Потом без колебаний достала две стодолларовые купюры из тощей пачки и купила ему новые вещи.

Потом он спал. Он спал несколько суток, а когда просыпался, она кормила его.

Потом он однажды напился. Сильно. Она сама заставила его напиться. И он рассказал, как, оказывается, обманул его тот парень. Как последнего лоха. Как он поверил ему. И как у него сразу отобрали паспорт. И как он работал, как раб на плантации. Сначала их бросили на некую стройку, даже не в Москве. Они строили какой-то неописуемый дом, а потом копали землю и засаживали ее. Потом — на следующую стройку. Потом работы сменялись одна за другой, а рабы жили в странной квартире, настоящем клоповнике, и много пили, а ели картошку и хлеб. Они всему научились, стерли руки и ноги, забыли о том, что такое одежда и лекарства. Они голодали, собирая свои жалкие копейки, и как-то сразу негласно договорились, что их семьям этого видеть и знать не надо. Но за эти годы у них случались женщины — такие же рабыни. Это бывало редко: они слишком уставали и ничего уже не хотели.

Это все превратилось в какой-то жуткий мирок без времени. Только что номеров не было у них на груди, и они по-прежнему звали друг друга Витьками и Толянами, даже самые интеллигентные очкарики. Появилась совершенно армейская иерархия. Дело здесь было не в возможности получать больше или работать меньше. Дело было в том, что одни оказывались выносливее других. Это был стройбат — ни больше ни меньше, только они попали в него по своей воле. Они дрались, ругались, мирились, стучали. Кто-то доходил довольно быстро — и ему тогда отдавали паспорт.

Однажды вот так же паспорт отдали и ему. Он чуть не разрыдался от того, что теперь свободен, и от того, что эта свобода так ему отвратительна. Он так и не заработал ничего для своей семьи. Он приехал как раненый или контуженый.

Иона теперь лечила его как раненого или контуженого. Жалела. Убогонький, но свой.

Деньги они проели довольно быстро.

Она по-прежнему пахала на трех работах. А он, отъевшись и отоспавшись, стал вновь поговаривать о Москве. Бой не был выигран, бой длился, и он рвался в этот бой.

Потому что в Москве крутятся деньги, ты не понимаешь — большие деньги; там не дадут человеку пропасть, там всегда можно заработать — надо только знать, как и где; я теперь знаю. А здесь что делать? Здесь ведь пропадем! Всего-то годик — и заживем, как люди!

И она отпустила его.

А он не вернулся. Теперь у него там годовалый ребенок, и, вроде, нашлась вполне чистая работа, и с документами все нормально. Какая именно работа — она не знает, потому что в последний раз видела его, когда он приехал за разводом.

Она пашет на трех работах и точно знает, что чувствовали жены погибших на войне. Тех, которые не вернулись из боя.

Старая и страшная. Главное теперь — поднять детей.