ДЫМ БЕЗ ОТЕЧЕСТВА

Панкисское ущелье

Пешком через все Панкисское ущелье. Репортаж нашего специального корреспондента

Часто бывая на Кавказе, мы знали, что ехать в Панкиси можно только с проводниками — местными жителями. Надежды возлагали на семейство Дуишвили. Предок их основал село Дуиси еще в XIX веке, когда, будучи наибом Шамиля, порвал связи с последним.

Устремился на Кавказ. Грузинский царь Ираклий II поставил условие чеченцам: не воевать с русскими. Условие было принято. А в семействе бережно хранят легенды рода.

Из Москвы вылетели с Тамарой Дуишвили.

Хочу познакомить читателя с обитателями Дома Дуишвили, которые будут встречаться в тексте. Эски — хозяин дома, 80 лет. Михаил Луарсабович — его брат. 84 года, беженец из Грозного. Тамара — дочь Михаила, беженка из Грозного, живет в Москве. Омари— сын Эски. Гулико — жена Омари. Бисан Маргошвили — свекор Тамары.

Все — кистинцы. Грузинские чеченцы.

...Уже в аэропорту стало ясно, что отношения с Грузией напряженны. Стражи пограничной заставы придирчивы так, словно получили известие о вылете бен Ладена этим рейсом. Каждый пассажир осматривался: анфас, профиль. Измотанные подозрениями пассажиры обреченно молчали.

Вот и моя очередь подошла. «Фас, профиль! Станьте прямо! Смотрите мне в глаза! Приблизьтесь к стеклу! Не мигайте!»

Не мигаю. Вдруг как удар: «Возраст?». А я забыла свой возраст. Пауза. Ору что есть мочи: «Это я! Я старая… Я на самом деле очень старая… Я… Я… подстриглась». Есть ли еще на свете женщина, которая с такой радостью извещала бы всех о своей старости?

В закрытом автобусе просидели еще час. Наконец вылетели. Пограничный контроль в Грузии сразил нас своей корректностью. Мы такого не ожидали. Кстати сказать, все службы, с которыми мы имеем дело в Грузии, не похожи на себя прежних, советских. Почти сформировался новый стиль: точность, корректность, сдержанная вежливость.

Короткое совещание. Как прорваться в Панкиси? Дожидаться в Грузии сопровождения? Нет. Решили ехать самостоятельно. Нас везет Эльдар. Руставский врач. Двоюродный брат Тамары.

Вот они, мои любимые Кавказские горы, что снятся мне по ночам… Остановились. В придорожном духанчике выпили кахетинского вина.

Проедем — проедем! Не проедем — вернемся! Первый блокпост. Задраен крепко. Сердца замерли. Пальцы скрещены. Эльдар с показной вальяжностью покидает машину, демонстративно не закрывает дверцу. Идут переговоры с военными, полицейскими. Возвращается. Едем дальше. «Сколько дал на лапу?» — спрашиваем.

— Там наши руставские ребята стоят. Они знают, что я еду к больному.

…Последний, уже дуисский пост. Проехали! Весь путь до дома Дуишвили нас сопровождают пламя и грохот музыки. Недалеко от села Мака Асатиани, дочь известного футболиста, организовала показ мод для беженцев Панкисского ущелья.

Боевая техника у блокпостов, скопище людей в камуфляже и — зарево, подхлестываемое музыкой. Подиум, модели, охраняемые четырьмя тысячами солдат. Что-то в этом есть сюрреалистическое.

Впрочем, а вся наша жизнь — не сюр?

Трясемся в машине который час. Ради чего? Развеять мифы о Панкисском ущелье? Создать еще один миф?

Вот он, Дом! Наш Дом! Железные ворота за нами закрываются. Древний кавказский инстинкт заработал с этой первой минуты: в доме Хозяина Гость — в безопасности!

Так началась наша жизнь в Панкисском ущелье.

Переправа Чапаева через АргунВ первый день нас сопровождает сын Эски Дуишвили — Омари. Осторожно въезжаем в одно из поселений беженцев. Омари просит громко не говорить. Хорошо бы по-русски вообще не говорить.

Идет на разведку, справедливо считая, что прямое вторжение в беженскую среду порождает митинговую стихию, которая накрывает всех.

Из окна машины наблюдаем, как малые дети складывают поленницу из разбросанных по двору поленьев, похожих на горбыли. Иногда ноша превышает рост ребенка. Командовал операцией мальчик лет восьми. Остальные были младше.

Тем временем Омари провел разведку. Выяснил, что есть семидесятилетний мужчина из Итум-Кале. Очень уважаемый человек. Орденоносец. Инженер.

Пятиэтажка прогнулась от беженского житья-бытья. Ни целых ступенек, ни перил, ни стекол. Входим в большую комнату, заставленную кроватями. Навстречу — поджарый старик.

— Василий Иванович, что ли? — радуюсь я тому, что разговор на первых порах уйдет совсем в другую сторону.

— Да! Сын его незаконнорожденный, — продолжает начатую игру Салман, хотя в голосе уже появились железные ноты: быть рассказу о переходе через Аргунское ущелье.

Незаметно комната заполняется родственниками, соседями. Сначала стоят у притолоки. Выжидают, как будет развиваться ситуация. Затем входят в комнату. Рассаживаются по кроватям. Я сижу в красном углу. Мне видно всех.

Партию ведет Чапаев. Специалист по сельхозтехнике, он всю свою жизнь проработал в колхозе имени XX съезда партии. (О том, что это был исторический съезд, здесь никто не ведает.) За свою работу был почитаем. Почитаемый и почтенный человек бежал из своего родного дома через Шатили. Бомбили село беспощадно. Но был перерыв с трех до пяти утра. Вот в этот перерыв бежали.

Почему не в Назрань? У него сын Магомет. Ему 21 год. Поток беженцев круто изменил маршрут, когда стали доходить слухи, что всех мальчиков 12—14 лет федералы вытаскивают из потока. Куда? Знаем куда. Или расстреляют, или в фильтрационный лагерь отправят. Мало кто живым оттуда выходил.

Чапаев в ударе.

— Не веришь, что Чапаев? На, посмотри… Будешь как тот пограничник.

Показывает паспорт. На самом деле Чапаев. Что ни на есть! Салман Чапаев.

На перевале пограничник дважды смотрел в паспорт Чапаева. Уже перешли российскую границу, но Салман вернулся. В третий раз показал паспорт.

— Есть примета. Воротишься — значит вернешься. Запомни: я вернусь.

Пограничник запомнил.

Когда пришли в Панкисское ущелье, у Чапаева был бараний вес — 50 килограмм. О себе Салман не думает вовсе. Детей надо спасать. Когда ооновский вертолет взял беженцев, Чапаев обнаружил в своих карманах 17 российских рублей. Вот и все богатство! Но живы дети!

Собирается стол. Пьем чай. Блокноты наши не раскрыты. Диктофоны в сумке. Не будет никаких интервью. Вот он, сложившийся кусок жизни, где мы обрели братство. Еще час тому назад были «друзья» и «враги».

Блуждания по разоренным городам и весям убедили меня в том, что такая жизнь не возникает сама по себе. Она есть результат сложнейшей внутренней работы каждого. Мир ткется постепенно. Через невидимые движения одного навстречу другому.

Достаточно одного неосторожного слова, жеста, взгляда, чтобы выросли баррикады. Мы уже прошли опасную зону недоверия друг к другу. Дышим почти свободно...

Грузинское киноНаступает время уходить нам. Мне и Гулико. Крепко обнимаемся. Ах эти проводы в зонах конфликта… Именно здесь понимаешь первоначальный смысл слов «расставание», «разлука», потому что в уход из дома подсознательно закладывается возможность невстречи.

Гулико крепко держит меня за руку. С этой минуты и до прихода в дом Хасо Маргошвили я точно знаю: моя жизнь в руках Гулико. Это мой проводник по ночному Панкиси. Мой глаз никак не привыкнет к этой тьме. Я не различаю ни домов, ни дорог. Густоту ночи резко прорезают фары бешено мчащейся машины. Глаза слепит от света. Гулико втягивает меня в проулок. Потом еще пару раз пронесутся лихачи. И наконец в глухой тьме мы отчетливо слышим чьи-то шаги. Кажется, идут двое. Шаг становится ближе, резче. Гулико крепко обнимает меня.

Наверное, вот это и есть человеческая солидарность. Мы не знаем языка друг друга, но прочнее нашего союза сейчас в мире нет. Гулико ляжет костьми за меня. Я это знаю.

Входим в дом Хасо. Пророссийски настроенный хозяин дома приготовил стол. Кавказское гостеприимство осложнилось задачей сохранить жизнь гостям. Впрочем, этот сюжет для Грузии не нов. Поэт Важа Пшавела оставил нам великую поэму «Гость и хозяин». Драматическое напряжение этих двух слов, соединенных союзом «и», ощущается в Панкисском ущелье с не меньшей силой, чем в поэтическом тексте.

Стол ведет Хасо. Он уверен, что никто не может превзойти грузин по части гостеприимства. Слово берет Омари. Он поднимает тост за Грузию, которая приютила его предков.

— Я не воспринимаю Грузию без грузин. Грузия — это не просто горы и солнце. Грузия — это грузины. Народ, от которого нам пришло тепло. Мы, чеченцы, пришедшие из России, стали другими именно в Грузии. Для меня Грузия — это мать. Начало всех начал. А Чечня? Она для меня — отец. Все мы знаем: если кто-то скажет плохо про отца, еще можно смолчать. Но простить плохого слова о матери нельзя. Я не могу допустить, чтобы кто-нибудь при мне оскорбил Грузию.

Мы пили за любовь к Грузии.

Это особая тема — отношение того или иного этноса к стране, которая его приютила. Странное чувство испытываешь, когда каждый чеченец (российский или кистинский) говорит о любви к Грузии.

Все хотела понять, какая фундаментальная ценность определяет эту любовь. Беседы с детьми, взрослыми, стариками убеждают, что эта ценность называется безопасностью.

Чеченцу не опасно жить в Грузии. В Чечне — опасно. Чувство защищенности столь сильно, что чеченец не может допустить, что какая-нибудь военная операция, начатая Грузией в ущелье, может поколебать его жизнь.

Первым это сказал Омари. Сказал в день нашего приезда.

— Что вы будете делать, если грузины войдут в ущелье? — спросила я.

— Помогать грузинам ловить воров и бандитов…

Мне и раньше казалось: основной порок двух войн в Чечне в том и состоит, что мы не отделили мирного человека от бандитов. Не сумели привлечь мирного жителя к наведению порядка в своем собственном доме.

Уверенность кистинца, что правительство Грузии не предпримет акцию против жителя Панкиси, передалась и чеченцам, которые пришли из России. «Нет, этого не случится», «Шеварднадзе не допустит», «Жителей убивать не будут», «Нас не тронут»…

Эта уверенность имеет глубокие исторические корни. Генная память хранит заботу Грузии о кистинцах. Я знаю, что Грузия — бедная, нищая страна. Но какова репутация этой страны у народа, который не один век воюет с Россией! Есть чему поучиться.

В доме в разных углах горят керосиновые лампы. Во всю мочь разоряются петухи.

Ворота открываются. Все еще в полной тьме покидаем дом Хасо, где чеченцы весь вечер говорили о любви к Грузии.

А мы были из России.

…В семидесятых годах прошла жаркая дискуссия о грузинском кино. Грузин упрекали в излишней мифологизации, отрыве от действительности, национальной орнаменталистике. Время показало, что грузинское кино обрело силу объяснительного принципа.

Без поэтических мифологем фильма Абуладзе «Мольба» мне никогда бы не понять природу Панкисского ущелья.

…Однажды Тамара Дуишвили, член нашей команды, сказала: «Я что-то часто в последнее время вспоминаю старика Махарашвили».

Когда мы подъезжали к первому блокпосту у входа в ущелье, сердце сжалось. Наш проводник вышел на переговоры к военным. Тишину в машине нарушила Тамара: «Если они спросят меня: что вы тут делаете?», я скажу, как Махарашвили: «А я гу-ля-ю… Отсюда туда погуляю, оттуда сюда по-гу-ля-ю».

Эта реплика разом освободила нас от напряженности и страха. Ну не проедем, и что?!

Вспомнила, как мы со студентами показывали «Отца солдата» в глухой сибирской деревне, которая по иронии судьбы называется Богатиха. Так вот старухи плакали и причитали: «Какой хороший конец… Какой счастливый конец изладили!». Мы недоумевали. Отец нашел сына и тут же его потерял… А старухи причитали: «Он нашел сыночка и закрыл ему глаза».

Спустя три десятилетия, столкнувшись с материнским горем в Чечне, я пойму высочайший смысл тех деревенских причетов.

— Ей хорошо, она тело сына нашла, — плакала Роза Халишкова из Дагестана. Ей хорошо… Господи! Прости нас, грешных…

И на наших глазах хрестоматийные реплики обрастали новыми актуальными смыслами, демонстрируя переход временного в вечное и вечного во временное.

...Захотелось снова в дом Гулико и Омари. Окунусь с головой в этот быт, где все размеренно, как часы. Где каждый знает свое место в поддержании семейного очага. И этот завораживающий глаз конвейер, когда идет приготовление хинкали с крапивой: действие одного соизмеримо с действием другого, даже если одному семь, а другому — семьдесят лет. Включенность в общее дело сродни инстинкту. Трудно поверить, что этому можно обучиться словесным путем.

...Какое это счастье, что «отец» на кистинском звучит точно так же, как на грузинском: мама. Помните: «Для меня Грузия – мать, а Чечня – отец»?

Вечер посвящается пословицам и поговоркам трех народов. Доходим до чеченской пословицы: «Тот, кто добром на зло отвечает, — кровник для врага».

Это око за око? Даже если добром на зло? И что означает «кровник для врага»?

Ошибки в переводеМихаилу Луарсабовичу Дуишвили 84 года. Учитель русского языка и грузинской литературы. Две войны провел в Грозном. Досталось и от федералов, и от боевиков. 29 дней был в заложниках у бандитов. Когда совсем стало плохо со здоровьем, решил ехать в Панкисское ущелье. На родину предков.

В перерывах между приступами Михаил Луарсабович говорит о грузинском языке. Поэму «Гость и хозяин» кистинец Дуишвили читает наизусть по-грузински. Торчат больничные трубки, временами прерывается дыхание, но голос звучит поразительно молодо.

Я тут как тут с чеченской пословицей: «Тот, кто добром отвечает на зло, — кровник для врага». Перевод на русский отвергается сразу. Неправильно! Он считает, что такие неточности есть и в переводе Корана, не говоря уже о толкованиях. Отсюда все недоразумения... Добро достигает своего результата не сразу, но достигает. Михаил Луарсабович делает попытку точно перевести пословицу. Это оказывается сложным делом.

Самое время поговорить о том, что давно меня волнует. Присутствует ли в ментальности чеченца рефлексивное начало? Ощущает ли чеченец свою вину в том, что происходит на протяжении веков с его народом? Спросить об этом невозможно, когда видишь разоренный дом, убитые горем лица. Но я давно заметила, блуждая десятилетия по горячим точкам, что уровень самосознания отдельной личности много значит для судьбы нации.

У Михаила Луарсабовича есть свое объяснение того, что происходит с его народом. Как учитель он считает, что невежество — самый опасный враг человека. Плохо организованный мозг — источник бед не только для его обладателя, но и для окружающих.

Бандиты приковали его наручниками к батарее, а он им рассказывал, как устроена Вселенная. Давал уроки астрономии, географии, математики. Узнав, что скорость света — 300 тысяч километров в секунду, бандит ахнул: «Откуда ты знаешь?». Недоверчивый взгляд дикаря.

Один из них спросил однажды: «Вот ты говоришь, Земля движется вокруг Солнца. А почему наши горы хотя бы раз не оказались позади нас? Почему они не движутся?».

…Наступил день, когда Дуишвили через тонкую перегородку услышал обрывки фраз: «Чернореченский лес… Сунжа… топить…» Понял, что от него хотят избавиться.

Написал обращение к детям. Предупредил, что никому не должен. «От долгов не избавлен даже шахид» — любимая поговорка… Бумажку завернул в целлофан, чтобы не промокла, если его утопят в реке.

— Пришел главный и понял, что я все слышал. «С твоей головы не упадет ни один волос», — сказал бандит.

Дуишвили как мог развернулся и ответил: «Хорошие слова произносишь. Даже если они не совпадут с жизнью, все равно слова хорошие».

Слова совпали с жизнью. Старика вывезли на дорогу и бросили одного в глухой ночи...

— Хочешь увидеть обезьянку? — спросил однажды Дуишвили.

— Они здесь водятся?

— Водятся. Две. Мимо нашего двора ходят.

Выглянула в окно. Опрометью пробежала молоденькая девушка в белых одеждах. Лицо затянуто черной маской. Жуткое зрелище.

Это жена одного из боевиков, живущих в соседнем дворе. Боевиков двое. Тот и другой одноруки, но автоматы чистят каждое утро. Живут материально более чем скромно: то муки, то масла попросят.

— Дело их проиграно, — спокойно сказал старейший человек в Дуиси.

ЧичикоЕго зовут Бисан Давидович Маргошвили. Он свекор Тамары Дуишвили. Жену зовут Люба. Откуда русское имя? Троюродный брат Любы был влюблен в русскую девушку, которую звали Люба. Он хотел, чтобы это имя осталось в их роду. При рождении девочка получила грузинское имя Тина, но кто же его помнит сегодня? Вот так и живет Люба Маргошвили — как память о любви кистинца к русской.

А кто помнит, что Давидовича зовут Бисан? Все знают, что он Чичико. Ну не любили дети «Мертвые души», не хотели ничего знать про Чичикова. Бисан страдал и ставил двойки. За это его прозвали Чичико — с ударением на последнем слоге.

Глаза у Чичико все время на мокром месте, когда говорит о России. Отца раскулачили. Отчетливо помнит голод. Сослали в Казахстан. Ехали месяц. В день выдавали на человека 400 г трухи, от которой начинался кровавый понос. По дороге умерла сестра. Хеда. Было ей пять лет. Едва не умер Бисан.

Договариваемся, что будет сопровождать нас с Тамарой до села Омало. Это кистинское село почти в горах. Чтобы попасть в Омало, надо пройти длинный висячий мост и подняться в гору. Мне стыдно, что Чичико идет с нами в гору. Болят ноги у старика.

— Что ты! Что ты! Баранов вывожу на пастбище, неужели тебя не выведу?

Вывел Чичико меня прямо к дому своей дочери Этери. Напротив, в доме, похожем на скотный двор, живет директор русского сектора средней школы Омало Гулико Гаургашвили. Нынче будет третий выпуск. Уже окончил школу сорок один ученик. Нынче в 11-м классе пятнадцать человек.

У Гулико трое детей и два внука. Все дети и внуки болеют. Третий год семь человек живут в одной комнате, устланной матрацами. Не помню, есть ли в доме стол. Муж Гулико тоже работает в школе. Восемнадцать учителей из Грозного учат детей в Омало три года. За это время не получили ни одной копейки.

Забыть не может Гулико переход через Шатили в декабре 1999 года. Переправы через Аргун разбомбили. Хилые доски, перекинутые через горные реки, обледенели. Ущелья глубокие — глаз не достает дна. Один человек обматывает себя веревкой и перекидывает конец через пропасть. Немногие могли так перейти. Оставалось одно — ползти по обледенелым доскам. Привязывали детей на спину и ползли.

«Вот бывает так: многое было плохо, но самым страшным унижением мне показалось именно это — ползать по-пластунски на своей же земле».

…В октябре 1999 года я провела несколько дней в Шатили, на границе. Хорошо помню: раннее-прераннее утро, огромная поляна, шум горной реки, плач малых детей, кряхтенье стариков, растирающих больные ноги, и суровое молчание мужчин. Иногда люди сидели часами, уставившись в одну точку.

Однажды я услышала плач и причитания женщины, кормившей ребенка грудью. Хотела узнать, что это за причет. Это была колыбельная для беженца, изгнанника. Она состояла из проклятий в адрес России, русских, из любви к Чечне и призывов отомстить.

Вот так, видимо, и закладывается генная память.

Интересно, те, кто задумал кампанию по возвращению беженцев, учитывают ли, как чеченцы оказались в Грузии? Как бежали, подгоняемые свистом российских пуль? Неужели власть совсем не считается с тем, что называется состоянием народа?

Вернуться в Чечню Гулико хотела бы, но боится всего. Дороги в том числе. В прошлом году ушел автобус в Грозный. До сих пор ни слуху ни духу о судьбе уехавших.

Каждая зачистка в Чечне отзывается эхом в Панкиси. Все помнят беременную женщину из Итум-Кале. Поехала домой рожать. Нашли ее обугленный труп. Работа федералов.

Спрашиваю у Гулико, что бы это означало: «Тот, кто добром отвечает на зло, — кровник для врага».

Гулико медлит и потом очень отчетливо формулирует: «У христиан нечто похожее тоже есть. Помните: если тебя ударят по одной щеке… На зло отвечать злом нельзя. На бандита всегда найдется такой же бандит. Зло самоуничтожается. Источник разрушения не вне его, а в нем самом».

Как сказал бы Дуишвили, хорошие слова. Даже если они не совпадают с реальностью, все равно слова достойные.

«Я скажу тебе очень тихо»В Биркиани мы ходили по домам. Как и в Дуиси, здесь кучкуются молодые люди. С ружьями наперевес. И без ружей. Основная форма — камуфляжная. Встречаются арабы в юбках. Негров не видели.

Около каждой группы молодых людей Чичико останавливается и показывает на меня: «Это моя гостья. Журналистка. Москвичка. Прелестная женщина». Пытаюсь втолковать Чичико, что я в Панкиси инкогнито. Ничуть не бывало: «Гостья. Журналистка. Москвичка. Золотая женщина».

Однажды я спросила Чичико о самом главном: как ему, кистинцу, живется в Грузии? Все равно ведь чужая земля.

— Нет, что ты! Я скажу тебе очень тихо, батоно Эльвира: грузинский народ образованнее чеченцев. У них другая интеллигенция, выше нашей.

Неужели никогда не хотелось вернуться на историческую родину, в Чечню?

— Хотелось очень. Я скажу тебе тихо. Там слишком часто режут друг друга.

ЮсупВ нашем дворе появилась яркая блондинка с зелеными глазами. Эдакая панкисская Ундина. Соня немолода. У нее взрослые дети и внуки. Живет в Квемо Халацани — Нижнем Халацани. Это соседняя деревня, в которой, по слухам, живут боевики. Когда-то здесь было много осетин. Теперь они уезжают. Продают свои дома. В одном из таких домов живет Соня с сыном. Юсупу 26 лет.

Соня пригласила нас на чай. Идем по селу. Встречается Мака. Молодая женщина. Гордо носит герб Чечни: одинокий волк. Дом Маки сделан из красного кирпича. Огорожен.

Мы держим путь к Соне. Проходим нашу деревню. То и дело подбираем гильзы. Попадаются стайки молодых людей в камуфляже. Есть бородачи в коротких камуфляжных юбках. Мы не пытаемся определить происхождение всех, кто попадается нам на пути. Наше движение по селу отслеживается многими. Иногда доносится: «Откуда эти взялись?». Это о нас.

Вот и висячий мост, построенный силами ООН. Соединяет Дуиси и Халацани.

Соня часто улыбается. Как у всех беженцев, улыбка сильнее подчеркивает неизбывную печаль. Нашу мирную женскую беседу нарушает молодой человек. Это Юсуп. Высокий. Рыжеволосый. Ослепительная улыбка. Борода.

Я вскрикиваю: «Ой, как вы похожи на Иисуса Христа!». Тотчас сознаю, какую оплошность допустила: Юсуп — правоверный мусульманин.

«Спасибо! Слышать такое лестно», — неожиданно отозвался Юсуп.

Собственно, с этого момента, с этого смелого движения Юсупа в нашу сторону и началась трехчасовая беседа.

...Теперь уже не вспомнить, откуда во мне объявилась эта страсть ворошить мое деревенское житье-бытье. Одна история из деревенской жизни, другая… Остановиться не могу. Смех, смешанный с горечью, освобождает всех нас, и вдруг оказывается: у нас одна история. История горя. У нас одна солидарность. Солидарность с горем, как сказал бы мой любимый Бродский. Удвоение ситуации, как сказал бы психолог.

Юсуп ушел из Грозного еще до второй войны. Хочет ли вернуться? Дорога домой, в Грозный, заказана. Он не может понять, за что его не любят федералы. Что бы ни случилось в районе, федералы спрашивали: а где этот рыжий? Легкая для них примета… Напоследок в квартиру заложили фугас. Развалин дома не видел. Мать видела.

Открывает альбом. Показывает фотографии. На каждом снимке по три-четыре молодых человека числятся в убитых. «Все мое грозненское окружение молодых перебито».

Ситуацию в Чечне Юсуп анализирует трезво и жестко. Без фанатизма. С пониманием и вины чеченцев на определенном историческом этапе. Никогда не верил в Джохара Дудаева. Сказал гениальную фразу: «Он пришел слишком ниоткуда».

Стремится понять природу толпы, как чеченской, так и русской. Дудаеву нравилось, как старики орали: «Мы костылями будем сбивать русские самолеты!». Осторожно проводит аналогию: русским тоже нравилось, когда они услышали призыв президента мочить врага в сортире?

Нравилось. Что правда, то правда.

Спрашиваю, чем занимается в свободное время молодой человек в Панкиси.

— Ничем… Собираемся. Играем в футбол. Беседуем… Размышляем.

Во что могут вырасти эти самостийные молодежные сходки, сказать никто не может. Старейшины не без тревоги наблюдают за играми молодых, многие из которых хорошо экипированы (автоматы, рации).

Специалисты по вовлечению молодых людей в ваххабизм не дремлют. Финансовые потоки сейчас не столь велики, но еще недавно за обучение в арабской школе учащимся платили 60 лари. Двойная зарплата учителя грузинского сектора.

А пока панкисская молодежь, как сказал Юсуп, размышляет. Пока…

Будущее Чечни мы уже проиграли, если таким молодым людям, как Юсуп, опасно жить в Грозном.

Житель Дуиси живет в сопротивлении страху. Подлинная, естественная жизнь Панкисского ущелья, которая складывалась веками, пока сдерживает напряжение, порожденное наплывом беженцев, миграцией боевиков, ваххабитским влиянием.

Поколебать это равновесие легко. Предугадать возможные последствия трудно.

И не только в Дуиси.

Без родины…Вернулись в Тбилиси.

Я живу в итальянском дворе. Мои соседи — беженцы из Абхазии. Из Чебурхенжи, которое я каждый раз проезжаю, когда хочу попасть в Гали. Там же, в Чебурхенжи, проходят бесконечные заседания международных комиссий по урегулированию грузино-абхазского конфликта, результаты которых налицо: 300 тысяч беженцев не могут вернуться в свои дома.

У Эллы двое детей, родившихся в изгнании: Дато и Аня. Делаем с Дато уроки. Он учится в русской школе. В первом классе. Текст из «Родной речи»: «Много есть на свете, и кроме России, всяких хороших государств и земель, но одна у человека родная мать — одна у него и родина» (К. Ушинский).

О России Дато ничего не знает. Нет у него и родины, которая у человека одна.

Мы сидим с Дато на шаткой-валкой галерее, заставленной ненужным скарбом. С нашего места видны все соседские окна, и мы знаем, что случается за этими окнами. Знает это и весь наш двор. Беженке Элле, маме Дато, кран не достался. Она пользуется тем, который принадлежит соседке Джульетте. Элла ждет, когда кран освободится. Боится, что вода закончится.

Элла слушает наше домашнее задание о родине, которая у человека одна, и тихо делится со мной: «Нам Россия, знаешь, опять угрожает. Сама вчера слышала. Разве России будет плохо, если у Грузии будет хорошая армия? Пусть американцы дают деньги на нашу армию. Зачем мы будем отбирать деньги у ваших мальчиков?».

Элла, как и все в Грузии, знает, что на обучение тысячи солдат будет затрачено 64 миллиона долларов.

…Дато повторяет вслух:

— …одна у него родина.

Поднимает голову от книги. В глазах — вопрос. Я отворачиваюсь.

Тбилиси – Панкисское ущелье — Москва

Целиком документальную повесть Эльвиры Горюхиной «Свет и тьма Панкисского ущелья» можно прочитать в журнале «Дружба народов»