УЛИЦА БРАТЬЕВ ГРИЛЬ

Рисунок С. Аруханова

Меню

Развивать эту тему можно только натощак, кому интересно говорить о еде на сытый желудок? Это, знаете ли, все равно что после обладания женщиной ворковать с ней о любви. Прошу вас, отложите газету, чтобы прочитать ее до обеда.

Древние оправдывались: мы не живем, чтобы есть, мы едим, чтобы жить. Хорошо, пусть так. Тогда чем объяснить поведение Помпея во время болезни? «Когда врач предписал ему съесть дрозда, — рассказывает Плутарх, — а слуги заявили, что летом дрозда не найдешь нигде, кроме как у Лукулла, который их разводил, Помпей не позволил обращаться туда, сказав: «Неужели жизнь Помпея может зависеть от причуд роскоши Лукулла?» Старые солдаты крепки нравом.

Признаемся откровенно хоть в одной слабости: часть человечества нашла смысл жизни во вкусной и здоровой пище. Это обычно веселые, как сказал бы Бабель, жовиальные люди, ибо печаль, грусть и еда — понятия-антонимы. В этом объяснение пышных поминок, чрезмерного пиршества за упокой души. Часто повторяется, кажется, суворовская мысль о том, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок. (А пути к сердцу женщины неисповедимы. Есть женщины, к которым ведут широкие магистрали, точнее, ночные трассы; но к сердцу любимой нужно протоптать свою тонкую и нежную тропу.)

Так или иначе, не знаю. Доподлинно известно, однако, что греки и римляне питали вкус к яствам, и даже Катон Старший, требовавший разрушения Карфагена, не гнушался давать советы по части откорма птицы и ее подачи на стол. На всякого мудреца довольно элементарного (ой, что я сказал!).

Аппетит приходит во время еды; появились диететика, триклинии (те еще рестораны и погребки), гимны кулинарии, сатиры на чревоугодников… Подозреваю, тогда и выдумали меню (помните кавказский анекдот: «Дайте прейскурант блюдей». «Меню?» — уточняет официантка. «Можно и тебю»). Откроем его: чего изволите?

Холодная закуска

Буржуазный миропорядок вошел в Ереван с двух концов — с улицы Прошяна (и не потому, что на ней постоянное местожительство главы государства) и с улицы Серго Орджоникидзе («мой друг Серго играет на кяманче танго»). Первая задышала сладко пахнущим туманом шашлычных, кебабных и хашных, а вторая напрягла мускулы лиц в обменных пунктах валюты. Когда одиннадцатая Красная Армия в 20-м году на острие штыков принесла в Армению советскую власть, народ — поверим подцензурным летописцам — ликовал и в воздух чепчики и т. д. Совсем иначе ворвался новый режим: он тоном, не терпящим возражений аскетов, установил здесь мангалы, в коих разводят костер для жарки мяса, нанизал нежные ягнячьи ребрышки на шампуры и раздул огонь, пожар, пламя до небес. И повалил дым вдоль улицы, такой приятный, призывно щекочущий ноздри, и навеял сказочное настроение присесть тут, прямо у мангала, видеть и созерцать, как мясо из субстанции звериной превращается в иную, аппетитно-человечью, однако ж при этом сохранив и сообщив потребителю закодированный в волокнах звериный инстинкт. Здесь триединая политэкономическая формула «товар — деньги — товар» обросла четвертым звеном — дымом. Ибо товар, прежде чем стать деньгой, превращался в дым. Ах, это так, деньги — как дым: есть — и нету. Но если дым — деньги, то они есть всегда, поскольку дым Отечества во многом сродни шашлычному дымку.

Крошечные те закутки, пристроечки, огороженные невесть чем пятачки, где сперва по-мелкому загорелась искорка возможностей накормить от пуза растерявшегося советского армянина, а потом, возгораясь все боле и боле, полыхнула, да так, что вся эта горбатая улица благоухает нынче жареным-пареным, сводя с ума случайных прохожих. Теперь она называется в народе улицей братьев Гриль, вытеснив официальное наименование «улица Перча Прошяна». Желудок закрепил иную эмблему, рассудок изменил самому себе и принял диктат утробы. Армянского реалиста-прозаика в фольклоре заменили переиначенные немецкие братья-сказочники.

Первое блюдо

Иду вдоль этой гурманной протяженности с головокружительным амбре в атмосфере, не отвлекаясь на колоритные вывески питейных, шашлычных, кебабных, хашных, грильных и прочих кабаков, на чернооких прислужниц, на треск и шипение хребтовых частей туши свиньи и тушки барашка, огнеупорствующих над горячими углями… О, геростраты мужских желаний, о, поджигатели великих аппетитов! Похоже, неспроста Прометей похитил у богов огонь и неспроста его приковали к кавказским скалам. Божественна природа божественной пищи. Первое описание шашлыка дано в гомеровской «Илиаде». Благородный Ахиллес рассек, раздробил на куски хребты овцы и козы «утучнелой».

Угли разгребши, Пелид вертела над огнем простирает

И священной солью кропит, на подпор подымая.

Так их, обжарив кругом, на обеденный стол сотрясает.

Стало быть, соль освящали, прежде чем ею окропить мясо. Так же и во времена христианские, хотя жертвоприношение у нас не принято жарить, только варить и разделить как минимум на семерых.

Неужто Гомер первым воспел шашлык? Не как профессионал, но как любитель заверяю, что ода шашлыку высечена на скалах древности клинописью. Жареный факт — нанизанные на полного накала вертел заурядные факты, приправленные специями и пряностями острого ума и виртуально подрумяненные обжигающими углями читательского злорадства.

А лучшим шашлычком угостили меня в афинской таверне «Сократ». Не знаю, почему Сократ: вроде как философ довольствовался малым, кажется, и готовить толком не умел, разве что яд цикуту. Мясо в той таверне спело и томилось над огнем, будучи начиненным в козьи желудочки. Запивать это объедение следовало красным и терпким вином. Что я и делал всенепременнейше, воздавая хвалу мудрецу, не обременявшему себя чужим и носившему с собой все только и только свое и по причине этой нежадности оставившему на нашу грешную долю земные услады.

Трижды прав Наполеон: все великие империи погибли от несварения желудка. Сие — от обжорства. Государства в целом и каждого его гражданина в отдельности. От обжорства не в одном лишь переносном смысле, но и в самом что ни на есть прямом.

Второе блюдо

Коллега, собкор одной из общедоступных и оттого скучных газет, не имея жилья, несколько месяцев жил в гостинице «Раздан» на высоком этаже. Из окна его номера как на ладони просматривалась дача трех первых лиц. Приятель не поскупился приобрести бинокль и ежедневно, удобно устроившись, наблюдал за избранной территорией, или, точнее, территорией избранных. Всякий раз при встрече он как-то задумчиво сообщал о событиях на визуально подконтрольном пространстве, передвижениях по нему, приезде и отъезде именитых гостей. Слежка продолжалась достаточно долгое время, однако зрелище было однообразно и быстро приелось.

Надо же было случиться, что именно в эти дни меня пригласили на шашлык в дом по соседству с резиденцией высокопоставленных. Стол накрыли на балконе, где был установлен на весу мангал, баранина окроплялась крупной каменной солью и тут же нанизывалась на шампур и ставилась на подпорки над углями. Крупинки соли скатывались в огонь, отчего он нервно вспыхивал одиночной искоркой. Когда уже у едоков животы повисли и они оглянулись окрест, то неожиданно для себя обнаружили, что сидят-то, оказывается, возле дачи и она с этого высокого балкона открыта невооруженному взгляду. На чисто подметенном дворе у стены я приметил точно такой же, как у нашего хлебосола, мангал. И эта деталь как бы приземлила вождей-небожителей.

— А знаешь, вчера был в доме, откуда созерцал объект твоей обсервации, — сказал я коллеге.

Он бросил на меня недоверчивый взгляд:

— Ну и что увидел?

— Агрегат для шашлыка!

— Я даже однажды видел, как первый секретарь ЦК хлопочет у мангала, сыновья ему помогали. По всему, день рождения справляли.

— А чего молчал? — укоризненно произнес я.

— Ерунда все это! — Глаза его, отражавшие всего два состояния души — безразличие или мучительный поиск халявного, живо заблестели доселе неведомой жаркой стихией: — Я вычислил, что второй секретарь ЦК и премьер-министр состоят в союзе, вместе прогуливаются, смеются громко, словно на экспорт, а говорят вполголоса…

— В бинокль видно это «вполголоса»?

— В бинокль виден даже шепот — они смыкаются плечом, потом один слегка наклоняет голову… Тебе этого мало?

Вы не забыли, что эта дача, эти едальни, этот гостевой дом стоят на улице братьев Гриль? Что распаляющие аппетиты запахи и зазывные вывески оттуда родом? Что гостиница, где и поныне размещены парочка-другая иностранных посольств, тоже? Ни на йоту не сомневаюсь, что чопорность дипломатического этикета, надменность и высокомерие правителей из резиденции прекрасно уживаются с великолепием гурманского духа. Иначе дым выедал бы глаза. Дым же не совесть…

Специи

Вопрос: если гуляете по московской улице, но при этом мечтаете о Париже, то где вы находитесь? Нигде, вы просто витаете в облаках. А между тем почти (?) все наслаждения собраны на земле. Один араб поучал меня на дипломатическом рауте:

— Три предпосылки счастливой жизни, три исчерпывающих удовольствия для мужчины: мясо в мясо, сидеть на мясе, кушать мясо. Согласен?

— Только на первую треть.

С чужого стола — на наш стол

Письмо, конечно, не вегетарианское. Да ведь описываем не овощной, а обжорный ряд. Всяк свой вкус имеет. Уильям Сароян, к примеру, считал, что «ничего не может быть желаннее, чем арбуз летним полднем. Или хлеб с сыром и виноградом вечером, когда сидишь под деревьями».

Рассказывают, в Ереване писатель не мог спокойно смотреть на прилавки хлебных магазинов — до того он любил свежеиспеченный хлеб! Ел всухомятку, узорами, как французы — сыр, как бы придавая пище мимолетный статус эстетической продукции.

Но интересны крайности. Чревоугодники. Ставшие известными вследствие неумеренности аппетита и величины поглощаемой — извините, стилистически оправдано — жратвы. Речь не о раблезианстве, но о пошлом и безостановочном желании налопаться, нажраться до отвала, до боли в скулах. Гаргантюа — это художественный образ, и он весьма симпатичен. А вот римский император Виттелий вошел в историю, колыхая ненасытным брюхом. О нем оставили свои брезгливые записи Светоний и Плиний Старший. Жрал этот властелин до беспамятства, покуда, как говорят армяне, уши торчком не заторчат. Мало того что на дню закатывал несколько знатных пиров, он и напрашивался в гости, на халяву пожирая отборных рыб, птиц, языки фламинго, фазаньи и павлиньи мозги… Специально для готовки Вителлиевых блюд построили аж плавильную печь! Мама миа, не поверил бы ни за что, если бы не Плиний Старший! Какие страсти по утробе, какие страдания плоти!

Между прочим, при раскопках обнаружили эдикт императора Диоклетиана (позже он капусту выращивал), который позволяет судить о ценах на рынках Древнего Рима. Любопытный ценник, доложу вам! Бутылка вина в семь раз дороже бутылки пива; из снеди почитался откормленный гусь — его цена в 25 раз превышала стоимость килограмма говядины; за одного зайца давали пять пар голубей; соль шла по цене пшеницы. Мед, оливковое масло, цыплята, корень мальвы, крупные сливы, финики, фиги… Не прейскурант цен — ода жизни! После этого не удивляют десятки эпиграмм античных поэтов, посвященных различным сортам вин, сыров, фруктам, овощам, многообразию даров моря.

Эдикт Диоклетиана, как бы регулирующий продуктовый рынок империи, издан в 301 году. В том же году Армения торжествовала победу духа — приняла христианство. Каждому — свое.

Десерт

Реванш взят! Длинная улица братьев Гриль — шампур Еревана, унизанный именинами, свадебными торжествами, ликованием пьющих и выпивающих братьев, тихими, но великими праздниками любящих сердец. Ее дурманящий дымок рассеивается на подступах к российскому посольству, аккурат у корпункта нашей газеты.

В чудесной сказке братья Гримм (их кабинет-гримеры рассказывают о прилежном сыне, который за старательность в обучении ремеслу столяра получил от мастера волшебный столик: «был он из простого дерева, имел одно замечательное свойство. Если поставить его и произнести: «Столик, накройся сам!» — добрый столик тут же оказывался накрыт чистой скатертью и… стояла тарелка и столько блюд с жареным и печеным, сколько только могло на нем поместиться. В большом же бокале так чудесно сверкало красное вино, что сердце радовалось». Вот почему помпезно провозглашаю: мы рождены, чтоб сказку Гримм сделать грилью!

Счет

Платим по гамбургскому счету, каждый за себя: воздержанные — куда меньше, нежели разгульные, охочие в три горла есть. Валюта же одна — собственная жизнь по плавающему курсу судьбы.