ПЕРЕБОРЩ

Пока ООН, озабоченная идеей хоть как-то ограничить влияние американской поп-культуры и поощрить национальное самовыражение, приняла конвенцию о культурном многообразии, наша культурная палитра стремится к стандарту «Фотошопа». За одну неделю в Москве презентованы три выставочные площадки.

Галерист Якут, делавший выставки в Третьяковке, теперь приглашает зрителей в промзону, в газгольдерную башню, зато в роскошном помещении в двух шагах от Центробанка на вернисаже с диджеем повесили картины с цитатами из Маркса, Ленина и Троцкого — вновь открыт Московский центр искусств на Неглинке. До «евростандарта» галерею довел хозяин Николай Смоленский, сын удаленного в Женеву олигарха, — уже без помощи уволенного директора и куратора Марины Лошак. При всей перемене мест и сопутствующем оживлении арт-тусовки, которую принято политкорректно именовать то «рынком», то «общественностью», художников, которые могли бы заполнить вакуум не информационный, но содержательный, не прибавилось.

Неожиданным конкурентом клубящихся очагов современного искусства выступила Третьяковская галерея с акцией «Четверги допоздна». После того как не верующие в силу художественной метафоры зрители успешно оскандалили «Русский поп-арт», а неубывающая очередь на ретроспективу Уорхола показывает, что за событие арт-сезона голосуют ногами, нам предлагают вместо вечера перед телевизором вечер в музее. Пока только по четвергам, 3 и 10 ноября, выставки на Крымском Валу работают до 22 часов. Могут и продолжить — если окажется, что поп-арт мы предпочитаем попсе.

Очередь выглядит так, будто не в Третьяковку пришли, а на клубный концерт — такую молодежь называют не «золотой», а «стильной». Эти с тщательно продуманной небрежностью одетые люди прошли бы фейс-контроль на знаменитую «Серебряную фабрику» Уорхола, которая в 60-х, когда гламур еще не был индустрией, являлась и клубом, и галереей, и PR-агентством, и химической лабораторией. Сквоты питерских «речников» появились у нас уже после того, как в галерее «Асса» прошла первая выставка Уорхола — подпольная, само собой.

Открывшуюся недавно на Крымском Валу выставку певца жестяной банки привезли к нам «алюминиевая» корпорация Alcoa и ее благотворительный фонд. Вывезли почти весь музей из Питсбурга, с неожиданно сентиментальной, матиссовской круглости ранней графикой (умел, умел он рисовать — по поводу упреков в профнепригодности). Смотрится серьезно — с периодизацией творчества, документальными фото, которые, впрочем, все равно более художественные, чем его фильмы вроде восьмичасовой съемки Эмпайр Стейт Билдинг с одной точки или растянутого на терпение зрителя ничегонеделания «девушек из Челси».

Если раньше знаменитые супы-банки-доллары были просто ничего не значащими предметами, «нулевой степенью письма», то сейчас это произведения, к которым требуется комментарий о том, почему они ничего не значат. Аннотации, как всегда, многое объясняют научно — что музе Уорхола, богемной Эйди Сэджвик, неразлучной со своим Пигмалионом, как Лагутенко со Сказкой, требовались амфетамины, чтобы проснуться, и барбитураты, чтобы заснуть.

Нервному, закомплексованному и довольно ленивому парню из Питсбурга потребовалось много наглости и упорства, чтобы обивать пороги рекламных агентств с папкой журнальных иллюстраций (однажды на стол клиенту выполз притаившийся между листов таракан, сосед по художественной коммуне). В том, что иконой шоу-бизнеса он сделал рекламный постер фильма «Ниагара», угадывается мотив классовой солидарности — история девочки с канзасской фермы Нормы Джин предвосхищала звездный путь парня из промзоны, урожденного Вархола.

То, что выскочка неамериканского происхождения основал самое американское по своей сути направление в искусстве, и есть самое загадочное в поп-арте. «Если на любую вещь смотреть больше десяти минут, она теряет всякий смысл» — «Философия от А до Б» была одной из первых прививок дзен-буддизма обществу потребления. Сам же Уорхол создал культ вещи именно потому, что относился к ней как к банальности. Он сделал искусством свой образ жизни — и попался в нарисованную им банку, как Алиса в Зазеркалье, как Курт Кобейн в «Нирвану».

В 1965 году на открытии выставки в Филадельфии в два небольших зала набились четыре тысячи человек, персонал успел снять картины со стен и спасти их, а зажатый в углу Энди вместе с Эйди раздавали автографы, пока через два часа их не эвакуировали по пожарной лестнице. Выставка без произведений, друзья, которым Энди любезно разрешал расписываться за него на банках супа, — так человек чуть не стал мерой вещей. Или культовой вещью?

Поп-арт — самое демократичное искусство, потому что ясное. «В один прекрасный день все будут думать одинаково», — такова американская демократия от Уорхола, мечтавшего о телевидении-симулякре. «Если я собираюсь сидеть и смотреть сегодня то же самое, что я видел вчера вечером, я хочу, чтобы это было точно то же самое, потому что чем больше смотришь на одно и то же, тем скорее значение уходит, тем лучше и более пустым себя чувствуешь».

Он рисовал то, что ему искренне нравилось, — деньги, например, или Мэрилин, или гамбургеры и томатный супчик, которым пробивался в недолгую голодную юность. Но достаточно посмотреть на портреты неизвестных (да, представьте, «неизвестные» у Уорхола!) и друзей (темнокожего Баскиа, сделавшего граффити элитарным искусством, или нарисованное камуфляжными пятнами печальное лицо другого гуру, Йозефа Бойса), чтобы понять, что на вкус их жизнь была не слаще пресловутого супа.

В 1965 году Уорхол был назван человеком года. В 1968-м его чуть не убила поклонница. Выстрел феминистки Валерии Соланс с поправкой на хронику окружающего безумия кажется попыткой суицида самого Уорхола. Графоманский нигилизм «Философии от А до Б», просьба написать на своей могиле только слова «выдумка» и «капсулы времени», которые мэтр начал заготавливать к концу жизни, — все эти жесты выдают такую человеческую неприкаянность, что никакой самоиронией не прикроешь. Грустного клоуна в серебряном парике с бесцветным взглядом (рано облысел, пигментация осталась после перенесенной в детстве болезни), выступающего перед полкой супермаркета. «Величие искусства начинает проявляться лишь при полном упадке жизни», — писал Ги Дебор в «Обществе спектакля», подразумевая как раз искусство, капитулировавшее перед рекламой. Критиковал «сфинкс без загадки» Уорхол общество потребления или служил ему — какая разница, несчастный ведь, в сущности, был человек.

Однажды он устроил вечеринку окончания своей живописи. Серебряные подушки, наполненные гелием, должны были улететь в небеса — и не улетели. Занятия живописью пришлось продолжить.

В 1978 году Энди Уорхол продал свою душу предприятию «Покупка душ» русских соц-артистов Комара и Меламида, уехавших в Нью-Йорк, хотя коммунистические лозунги и казались более забавными, чем оскал зажравшегося консумеризма. «В стране тотального дефицита и очередей поп-арта быть не может», — программная строчка Комара и Меламида открывает ретроспективу «Русский поп-арт» этажом ниже Уорхола. О том, почему в отсутствие общества потребления появился соц-арт, — хрестоматийная история: забронзовевший уже Уорхол прислал питерскому андеграунду (Новикову, Цою, Курехину, Африке, БГ) по баночке Campbell, а те обошлись с гуманитарной помощью потребительски — съели. Если «там» бесились от избытка, то мы от дефицита, и что для Уорхола знак, то для нас еда — тщательно выписанный у Михаила Рошаля консервированный «Борщ украинский» и срисованные Авдеем Тер-Оганьяном с иллюстраций из «Кризиса безобразия» банки Campbell (смотрятся, наоборот, как наброски).

Летопись русского поп-арта открывается в 1959 году первой публичной дегустацией кока-колы в СССР. А вошли мы в поп-арт через «Красную дверь» Михаила Рогинского, согреваясь его «примусами» и «чайниками». Только у Рогинского как раз не образы, а одушевленные «портреты вещей». Составленная из предметов женского исподнего 70-х «Обнаженная» Турецкого, и нарисованные окна Чуйкова, и сюжетные холсты на языке дорожных знаков, и напоминающие музей поломанных игрушек ассамбляжи, и в ненатуральную величину деревянные рубашки, конфета «Мишка косолапый» и пакет молока — группы портретов по интересам. Пусть мы делали оммажи Лихтенштейну, но нарисованная растром красавица ведь отвечала художнику Альберту по-английски: «Юрий, ты не Лихтенштейн», но люблю, мол, какой уж есть.

И чего теперь доказывать, был или не был поп-арт за железным занавесом, если он цветет в новейшем разделе экспозиции. Дразнят мягкие игрушки Ростана Тавасиева и отлитые из карамели на фабрике «Мечта» мужские торсы, являют интерактивность обращенные к рекламным всполохам поролоновые зрители «Кинотеатра» Сергея Шеховцева (остроумный резчик по поролону представлял Россию на биеннале в Сан-Пауло), озадачивает полотно из искусственных ногтей и свисает с потолка «Космонавт» Кулика, экологически совокупляются бык с коровой — «оранжерейная пара» с цветником внутри. Мы не только догнали и перегнали Америку, мы раскрепостили поп-арт — сравнить хотя бы их Монро с нашим. Если смотреть издалека или там по фотографиям в журналах, разница не бросается в глаза: раскрашенная блондинка с бюстом и мушкой на губе, «анфан террибль» светских тусовок и героиня народных анекдотов. Но если приглядеться… сколько мужества, самопожертвования художника под маской Влада Мамышева нашего Монро!

Достоевский вернул в литературу бульварный роман, плакатный жанр «ар деко» сделал вывеску предметом искусства, а сегодняшний гламур возвращает нам такой поп-арт, какого мы, видимо, заслуживаем, — и иконография нашей рекламы, и телевидение, максимально приближенное к тому, о котором мечтал Уорхол, открывший еще до Маклюэна главный закон медийного общества: того, чего не показали по телевизору и не описали в прессе, и не было вовсе.

Недавний визит в столицу самого продаваемого в мире дизайнера Карима Рашида СМИ не проморгали. Список клиентов креативщика, придумавшего форму большинства модных предметов от бутылочек для жидкого мыла до мебели (есть крупные работы — интерьеры магазинов и отелей), пересекается с участниками крупнейшей выставки поп-арта этого сезона — Millionaire fair.

Звезда приехала показать выставку, свою книгу (предыдущая называлась «Я хочу изменить мир») и себя в галерее Гари Татинцяна, а заодно разрисовать автомобиль Saab. Выставка поразила кислотными компьютерными принтами («Карим-сутра» — сценки из жизни роботов), на полу вроде мебели громоздились дутые пластиковые штуковины с дырками, книга оказалась из листов психоделических орнаментов вроде каталога обоев. «Люди больше не читают, они только смотрят», — заметил Уорхол более тридцати лет назад. Сам фантазер, весь в розовом и чисто вымытый («не может в некомфортных условиях»), опоздал на пресс-конференцию на час и попросил мартини: «На природу у меня аллергия». «Великого дизайнера угнетают сложность и агрессивность нашей реальности, он мечтает о прекрасном будущем, когда миром будут править разум и любовь, а жизнь станет проще и удобней. И всеми силами приближает это будущее, создавая вещи и интерьеры, похожие на декорации к фантастическим фильмам». В Сети обнаружились заповеди от борца за простоту и удобство — числом в пять раз больше библейских. Наряду с полезными советами вроде не жрать углеводов и держать в шкафу тридцать пар носков, чтобы устраивать стирку раз в месяц, есть и философия — Хайдеггера и своя. «Вскрывай действительность сюрпризами и «феноменологическими» поступками», а люди делятся на тех, кто делает искусство и покупает искусство, с остальными не стоит иметь дела.

Очевидцы рассказывают, что на выставку 79-го года «Быт и мода» в Сокольниках лом был такой, что ни Джоконде, ни Уорхолу не снилось, и кратчайший путь к деталям загнивающего Запада был через дырку в заборе. Выставка была чисто концептуальной — не продавали, только показывали, и махровые халаты, принадлежности для ванной, кухни будущего и чудесная пластиковая посуда соблазняли исключительно фактом своего существования. Вещь, свободная от посягательств на потребление, становилась частью абсолютной материи, чистым искусством вне контекста.

В сегодняшнем контексте любой дизайнер и рекламщик чувствует себя не только художником, больше — креатором! Практически демиургом. Название выставки гениального шарлатана Уорхола «Художник современной жизни» настолько точно, что можно было обойтись и без кавычек с цитатой Бодлера, тоже денди и растлителя общественного вкуса своей эпохи. Хотя, кажется, сейчас без кавычек не принято.