ПОСЛЕДНИЙ ГЕРОЙ

Борис Рыжий

Вночь на седьмое мая 2001 года, как сообщила пресса, в Екатеринбурге ушел из жизни двадцатисемилетний поэт Борис Рыжий.

Из трагедии не извлечь урока. Все, что можно сказать в поучение, было сказано впустую. И что «мы должны быть нежны к своим поэтам», и что единственная реальная группа, объединяющая творческих личностей, может быть названа «группой риска». На его лбу не было написано «поэт», а даже если написано, что это меняет? Как будто не посылал А. С. Кушнер своего осторожно-нежного предупреждения о том, что его лирический герой опасно близок автору, как у Блока, как у Лермонтова. Даже если все догадались, с кем имеют дело, что с того?

У романтика между жизнью и творчеством нет зазора, за каждую строку он платит по-честному. Времена симулякров и суррогатов не для них, души рвутся прочь из тела.

После его похорон в дом привели детей: сына и племянниц, которые выглядели средневековыми венецианцами с тонкими лицами, пепельными волосами и грустными глазами. Лишь его семилетний сын радовался, потому что все любили его, гладили по голове, тискали и обнимали. Поперек его шеи шел черный узор из арабесок, а Борина сестра сказала: «Посмотри, какая у Темочки красивая татуировка!». Только ребенок мог изобрести такой профанный способ защиты от смерти. Взрослому до такого не додуматься, разве что написать книгу «Писатель и самоубийство».

Рыжий был из тех, кто задирал курсантов танкового училища и вытаскивал из сугроба старуху-синявку, препровождая до подъезда. За даунов, сирых, обиженных, спившихся, отсидевших у него болело сердце. А у кого оно должно за них болеть? Не у Пенсионного же фонда. У поэта. Так сложилась русская поэтическая традиция, хотя служить ей больно, страшно и требует доблести. Классический ряд делает человека уязвимым под ношей взятых обязательств.

Рыжий съездил на Вторчермет за другом юности Серегой Лузиным, чтоб отправить его на лечение в фонд «Город без наркотиков». Вторчермет, где они выросли, — это не добротный пролетарский район типа Уралмаша, отстроенного немцами, а убогая окраина керамического завода, где подъезды усыпаны шприцами, а в 1974 году случился выброс бакоружия, именуемого «сибирской язвой», с семьюдесятью летальными исходами. Беспомощность и кротость на лицах людей там почти, как у нестеровских святых, но они темны, беспросветны и взывают о помощи. Они пережили болезнь, от которой близкие, в основном мужчины, умирали за двадцать часов под растерянными взглядами врачей.

Рыжий всех звал на убитый «Вторчик» в гости к Сереге Лузину или потолковать со спившимся заводским мастером. Он хотел, чтобы их любили, хотел поделиться сокровищем, пристроить подопечных. Упрекал: «Ты их видела, знаешь, почему не пишешь?».

Неужели «трагический тенор» и его скоротечная смерть суть национальный архетип? Стихи, песни, картины как единственный способ утолить жажду и сохранить честь, а если не получилось сохранить, уйти. «Вторчику» все сопротивлялись, потому что подопечные были Борины. Он жалел и любил их, мы — его за то, что он это мог.

Художники и поэты этого склада, на мой взгляд, — последние герои, но по телевидению в одноименной программе показывают остров, где технично и продуманно преодолевают препятствия голливудские девушки. Хорошо, если бы последние герои выглядели, как на экране, и все происходило под приглядом обаятельного «брата» с замечательной фамилией Бодров. Сожалею, что это виртуалка. В реальности последние герои садятся за стол и выводят последние строчки: «Я всех вас люблю. Без дураков».

Погадай мне, цыганка, на медный грош,растолкуй, отчего умру.Отвечает цыганка, мол, ты умрешь,не живут такие в миру.Станет сын чужим и чужой жена,отвернутся друзья-враги.Что убьет тебя, молодой? Вина.Но вину свою береги.Перед кем вина? Перед тем, что жив.И смеется, глядя в глаза.И звучит с базара блатной мотив,проясняются небеса.* * *Снег за окном торжественныйи гладкий,пушистый, тихий.Поужинав, на лестничной площадкекурили психи.Стояли и на корточках сиделибез разговора.Там, за окном, росли большие ели —деревья бора.План бегства из больницы при пожареи все такое.…Но мы уже летим в стеклянном шаре.Прощай, земное!Всем все равно куда, а мне — подавно,куда угодно.Наследственность плюс родоваятравма —душа свободна.Так плавно, так спокойно по орбитеплывет больница.Любимые, вы только посмотритена наши лица!* * *Отмотай-ка жизнь мою назади еще назад:вот иду я пьяный через сад,осень, листопад.Вот иду я: девушка с весломслева, а с ядром —справа, время встало и стоит,а листва летит.Все аттракционы на замке,никого вокруг,только слышен где-то вдалекерепродуктор-друг.Что поет он, черт его поймет,что и пел всегда:что любовь пройдет, и жизнь пройдет,пролетят года.Я сюда глубоким старикомнекогда вернусь,погляжу на небо, а потомпо листве пройдусь.Что любовь пройдет, и жизнь пройдет,вяло подпою,ни о ком не вспомню, старый черт,бездны на краю.* * *В Свердловске живущий,но русскоязычный поэт,четвертый день пьющий,сидит и глядит на рассвет.Промышленной зоныкрасивый и первый певецсидит на газоне,традиции новой отец.Он курит неспешно,он не говорит ничего(прижались к коленям егопечально и нежнокозленок с барашком),и слез его очи полны.Венок из ромашек,спортивные, в общем, штаны,кроссовки и майка —короче, одет без затей,чтоб было не жалкоотдать эти вещи в музей.Следит за погрузкойпеска на раздолбанный «ЗИЛ» —приемный, но любящий сынпоэзии русской.2000 г.* * *Сколько можно, старик, умилятьсяострожнойбалалаечной нотой с железнодорожной?Нагловатая трусость в глазахтатарвы,многократно все это еще мнеприснится.Колокольчики чая, лицо проводницы,недоверчивое к обращенью на «Вы».Прячет туфли под полку седойподполковникда супруге подмигивает —«уголовник! —для чего выпускают их из конуры?»Не дослушаю шепота, выползув тамбур.На леса и поля надвигается траур.Серебром в небесах расцветают миры.Сколько жизней пропало с Москвыдо Урала.Не успею заметить в грязи самосвала,залюбуюсь красавицей у фонаряполустанка. Вдали полыхнутлеспромхозы.И подступят к гортани банальныеслезы,в утешение новую рифму дарю.Это осень и слякоть. И хочетсяплакать,но уже без желания в теплую мякотьодеяла уткнуться, без стукнуться лбом.А идти и идти никуда ниоткуда,Ожидая то смеха, то гнева, то чуда.Ну, а как? Ты не мальчик! Да я не о том:спит штабной подполковник на новойшинели.Прихватить, что ли, туфли его в самомделе?Да в ларек за «поллитру» толкнуть.Да пойтии пойти по дороге своей темно-синейпод звездами серебряными, по России,документ о прописке сжимая в горсти.1998 г.