ХРАБРЫЙ ТЭД

Это просто цирковая судьба: крутиться волчком, умирать, потом воскресать и ловить мячики

Ломоносовцев о выпавшем на их долю счастье предупреждали заблаговременно — афиши были развешаны за неделю до того, как цирк въехал в город. Плакатики, возвещающие о том, что там-то и тогда-то остановится большой московский цирк «Звезда», и сейчас кое-где попадаются. Олег Гришкевич, художественный руководитель и режиссер цирка, крепкий блондин в кожаной жилетке на голое тело, рассказывает мне, какой непростой механизм стоит за простыми словами «цирк приехал»:

— Мы же не можем ехать наобум, в первый попавшийся город. Есть требования к месту, где мы можем остановиться. Нужно, чтобы в городе был какой-нибудь завод, или нефтяные вышки, шахты угольные, а еще лучше — чтобы был статус столицы (Северной, Сибири, Поволжья…). Короче говоря, нужно, чтобы у города были деньги. Это обязательно. Голодным цирк неинтересен.

В этом году среди цирков-шапито особенно популярны маршруты в Северо-Западном регионе, поближе к Питеру. Опять же по понятным причинам. Вот та же «Звезда», думаете, очень хотела останавливаться в маленьком, не имеющем никакого производства Ломоносове? Ехали в Гатчину, а там прямо перед носом у «Звезды» остановился другой большой московский цирк — «Май».

Пришлось встать в Ломоносове: развернуть шатер в одном городе с другим шапито по цирковым понятиям значит бросить перчатку. Тут уж пойдет война не на жизнь, а на смерть.

Впрочем, «Май» в этой ситуации не злодей, а тоже в общем-то герой благородный.

— Мы маршруты свои составляем еще зимой, — объясняет ситуацию Борис Майхровский, директор «Мая». — А в гатчинской администрации нам просто не сказали, что «Звезда» уже себя заявила. Если бы мы знали, то, конечно, не въехали бы. К тому же у меня с Гришкевичем отношения хорошие.

Но дело здесь не только в хороших отношениях с коллегами.

— Мы, конечно, могли бы побороться с любым цирком, — уверен Майхровский, — но это лишние 200 тысяч на то, чтобы перебить рекламу соперника. А потом все равно бы пришлось скидывать билеты по заниженным ценам.

* * *Итак, «Звезда» встала в Ломоносове, а «Май» — в Гатчине. Разошлись, можно сказать, с миром. В Ломоносове и площадку удалось подобрать неплохую — ровную, с газоном. Асфальтированная, конечно, лучше, но так тоже сойдет. Дальше дело за рекламой. Вот вам кажется, что афишу нарисовать — это пустяк? А вот и нет! Тут надо подходить с психологической точки зрения. БОЛЬШОЙ МОСКОВСКИЙ ЦИРК — это не просто слова, это марка.

— Если на афише написано «московский» — для зрителя это значит лучший, — рассказывает мне Олег, пока мы едем развешивать рекламу. — Вся эта суета с юбилеем, все это «время жить в Питере» — только мишура праздничная. Пошумят и забудут. А на московское всегда ходить будут.

«Звезда» только начинает осваивать новые способы рекламы. Придумали объявления в автобусах делать, уже планируют радиорекламу. Но лучше, по мнению Олега, нести информацию в массы всякими нетрадиционными методами. Здесь любая антиреклама обернется очень даже хорошей и выгодной рекламой.

— Вот, помнишь, весной из цирка в Одинцове лев сбежал? Говорили, даже дрессировщицу задрал. Так это мы были! И никакой это был не лев, а маленький львенок. И никого он там не задрал, а так — поцарапал немножко. Дрессировщицу нам потом пришлось уволить. Из города нас фактически выставили. Зато в один миг вся страна про наш цирк узнала.

Львенка тоже уволили. Остались два верблюда, с десяток больших белых пуделей (они в спектакле играют Артемонов), один пудель малый коричневый (не выступающий по причине нервности), один пони (тоже не выступающий) и маленький щенок, который запланирован под сторожевого.

* * *К животным в «Звезде» относятся трогательно, даже когда они уже на пенсии — по возрасту или по состоянию здоровья, неважно. Вот есть еще Тэд — маленький черный мопс. Так вот этот самый Тэд много лет выступал во всевозможных клоунадах, вместе с Александром Шапошниковым, которого, в Монте-Карло, между прочим, признали лучшим клоуном мира. Собака лучшего клоуна мира, надо думать, не уступала ему в мастерстве. Во время одних гастролей местные спустили на Тэда большого дога — не со зла, просто хотели посмотреть, как он бегает на своих коротких лапах. А Тэд, несмотря на хрупкую комплекцию, трусом никогда не был и отважно вступил в неравную схватку. О том, кто победил, говорить не имеет смысла, но Тэда все же выходили. Только он остался слепым и выступать больше не мог — постоянно натыкался на что-нибудь, даже мимо банального обруча промахивался. Словом, номер его упразднили. Но мопс все равно изо дня в день упрямо приходил на арену в часы репетиций. Просто не понимал, почему от него отказались, и репетировал сам по себе: крутился волчком, умирал, потом воскресал, снова и снова ловил предполагаемые мячики. А сейчас уже не ходит — то ли смирился, то ли обленился.

* * *Дрессировать выступающих верблюдов и пуделей сложно, но, видимо, неопасно. Дело это доверили двенадцатилетней Лене — сестре Олега и дочке Александра Гришкевича — директора цирка.

— С пуделями подолгу заниматься приходится. Иногда несколько месяцев уходит, чтобы научить на «оф» садиться. Тофи, Тофи, — Лена подзывает худющего — заболел в Белоруссии — пуделя, который не сидит в загоне, а бегает на воле, потому что, видимо, пользуется особым авторитетом среди Артемонов, — оф!

Тофи послушно усаживается и поднимает вверх передние лапы. Вот с этим, казалось бы, элементарным трюком приходится возиться почти год. А у Лены и кроме этого дел по горло: у нее несколько воздушных трюков, танцы, а потом, за ней одна из центральных ролей в спектакле — она Мальвина с дредами на голове.

Программу уже отшлифовали до блеска, но иногда подводят верблюды: зимой, например, у них брачный сезон начинается, они звереют. Могут и плюнуть ни за что ни про что.

Впрочем, нет пределов совершенству, поэтому в спектакль постоянно вводят новые номера. Сейчас, например, репетируют танец газетчиков — под апокалипсическую скрипичную музыку девушки разбрасывают газетные обрывки. Колени у них обмотаны бинтами, потому что от трения о манеж они стираются. Но выступать приходится без бинтов. Потом ходят несколько дней с пластырем.

За репетициями следит Олег — это он постановщик танцев. Сидит на манеже — вылитый Карабас-Барабас!

— Настя! Опаздываешь! Настя! Так, стоп. Все сначала — из-за Насти! — танец останавливается в пятидесятый, наверное, раз.

— Все, не могу я больше! — кричит Настя. — У меня уже звезды какие-то в глазах!

— Рано жалеть себя! Начали!

Под Питером сейчас жарко, под куполом — так вообще невыносимо. Из-за этого репетиции сокращены. Длятся всего часа по четыре. Ну и еще вечером пару часиков.

Маленькая Виолетта два часа подряд пытается поймать коленями волейбольный мяч — с этого начинается новый, еще не отрепетированный трюк. Зритель этого трюка, может, и не заметит, может, и аплодировать не будет. У Виолетты под глазами не то пот, не то слезы. Прекращать нельзя, пока трюк не получится. Таковы правила, даже если трюк получится через десять часов.

* * *После репетиций все разбредаются по своим кемпингам. Кемпинги — это маленькие цирковые домики на колесах. Там есть все необходимое — душ, кухня. Некоторые еще и летнюю террасу сборно-разборную пристраивают. В каком-то домике плачет младенец — тоже, видимо, будущий цирковой артист. Судьба цирковых детей предопределена на 90% — почти все они остаются в цирке. Случайных людей под куполом мало, потому что попасть в цирк желательно в детстве, а мало какой родитель отпустит свое чадо бродить по свету с компанией чудаковатых клоунов и акробатов. Но бывает, родитель не отпускает, а с цирком уехать очень хочется. И уезжают, как Вероника, например. До семнадцати лет жила «стационарно», занималась гимнастикой, не знала даже такой элементарной вещи, что к манежу спиной поворачиваться нельзя. А потом увидела шапито и просто сбежала. Вместе с другом (с партнером, как здесь говорят). Теперь выделывает трюки под куполом не хуже остальных, здесь выросших. И не жалеет.

Выросшие в цирке дети редко хотят другой жизни. А случается, уходят, а потом возвращаются. Потому что за пределами цирка все по-другому, и люди вокруг уже не любят тебя, как родного.