ОРЛЫ ЗА РЕШЕТКОЙ

Фото Пааты Арчвадзе

Этой публикацией «Новая газета» продолжает акцию «Свобода Бутырке!» Мы считаем, что древняя тюрьма, где люди содержатся в нечеловеческих условиях, должна быть закрыта. Никакой косметический ремонт этому монстру не поможет.

Об авторе:Александр Евдокимов — филолог, диссертацию защитил по творчеству Андрея Платонова. Работает в Институте мировой литературы РАН. Но тихим филологом, изучающим архивные тексты, Александр Евдокимов был не всегда — лет десять назад, совсем молодым человеком, он был левым радикалом и участвовал в уличных демонстрациях.

После одной из демонстраций он имел неосторожность дать интервью телеканалу РТР. Вечером в дверь его квартиры позвонили: вежливые молодые люди пришли его арестовывать.

Недели, проведенные в Бутырке, запомнились ему навсегда.

Ну вот я и в Бутырке. Позади остались два часа разъездов в душном, нестерпимо загазованном автозаке, лай собак и перекличка. Старинный замок ночью кажется еще более зловещим, мрачным. Особенно Пугачевская башня – последнее пристанище приговоренных к смерти. Надзиратели, «вертухаи», всех встречают дежурной фразой: «Что же вам на свободе не гулялось, ребята? Как же теперь без вас будут ваши отцы-матери, жены-дети?» Можно подумать, что мы не в тюрьму, а на тот свет только что отправились.

Холодно, сыро. Меня бьет мелкая дрожь. Но надо собраться — впереди еще вся ночь, которая уйдет на разные формальности. Медосмотр на предмет вшей, душ — на тот же самый предмет. Вши и чесоточные клещи — вот главные тюремные постояльцы. Везде по коридорам развешены красочные, почти рекламные проспекты о том, чтобы уже сейчас, не откладывая в долгий ящик, посетить тюремную парикмахерскую, побриться «наголо». Сразу соглашаются пока немногие. Те, что уже здесь не впервые.

Перед входом в камеру последнее построение нас, свежеиспеченных зэков, – сейчас узнаем, кто и за что попал. Каждый громко называет «свою» статью. Разнообразия нет. У большинства один из трех «воровских» вариантов, по старому УК – 144-я (кража), 145-я (грабеж) и 146-я (разбой). Лишь сосед справа, хмурый сорокалетний мужик, почти шепотом произносит: «Сто вторая». Боже! Убийство «при отягчающих» — невольно отшатываюсь от него в сторону. Правда, у меня, «политзэка», тоже необычный номер: 190-я, часть третья — групповые действия, грубо нарушающие общественный порядок. (Статьи этой, кстати, к моменту моего ареста уже не было в кодексе. Но это, конечно, ерунда. Ведь главное у нас – это, как известно, человек. А статья для него всегда найдется.)

В результате развода мне досталась 2015-я камера, или, как ее там называют, «хата». Ее номер мне тогда ничего не говорил. Лишь годы спустя, став ученым-филологом, я узнал, куда, собственно, мне довелось попасть на заре туманной юности. Какие люди здесь сидели до меня! Ей-богу, лестно становится от одного их перечисления. Например, в соседней камере останавливался в свое время Сергей Есенин.

Бутырка для России – это вообще символ. Она на самом деле значит для нас даже больше, чем Бастилия для французов. И традиции оказались у нее более крепкими, чем у всех хваленых английских Тауэров, вместе взятых. Только мы об этом не знаем или не задумываемся. Те же французы еще в восемнадцатом веке разрушили супертюрьму в ходе самой первой своей революции. Настоящие геростраты, варвары. То ли дело у нас – построенный почти три века назад, Бутырский централ в первозданном виде (без единого капремонта!) простоял и прослужил по прямому назначению до наших дней. За это время произошло множество государственных переворотов, три буржуазные и одна социалистическая революция, куча реформ и перестроек. А Бутырка какой была, такой и осталась. Как сидели в ней люди, так и сидят. И при Александре Освободителе, и при Николае Кровавом, и при коммунистах, и при демократах. Как мучились в жутких условиях, так и продолжают мучиться.

Как вы думаете, что поразило меня больше всего, когда за мной захлопнулась дверь камеры, по-местному называемая «тормоза»? Сотни сгрудившихся на маленьком пятачке больных и здоровых людей? Татуировка в форме огромного храма Христа Спасителя на животе «смотрящего» по камере? Грязная, вонючая параша? Вовсе нет. Я долго не мог отвести взгляда от обрывков веревки на решетке над тюремной дверью. Как мне пояснили старожилы, это узлы от веревок, на которых когда-то кто-то повесился. Снять их – дурная примета. Эти полуистлевшие узлы мне показались красноречивее известной надписи на вратах ада: «Оставь надежду всяк, сюда входящий!».

В нашей камере, рассчитанной на тридцать человек, находилось в разные дни от ста до ста пятнадцати заключенных. Эти цифровые выкладки уже стали чем-то привычным, чуть ли не журналистским штампом. Стали для всех, кроме тех, кто испытал это на собственной шкуре. Чтобы понять, что значит находиться в таких условиях, просто представьте себе, что вы целый день, стоя, катаетесь в переполненном вагоне метро и не можете присесть ни на минуту. Представили? А теперь добавьте к этому, что одна часть ваших попутчиков в недалеком прошлом убийцы, другая — по всем симптомам туберкулезники или страдает от вшей и чесотки. А сам вагон трехсотлетней давности прокурен до невозможности, зимой почти не отапливается, а летом не проветривается.

Мне, интеллигенту, сначала было непросто адаптироваться к условиям неволи. Студент-отличник (кстати, мне блатные дали такое прозвище Студент) среди матерых уголовников в наколках — что и говорить, яркая картина. Кстати, то, что к уголовному миру я не имею никакого отношения, выяснилось сразу. Первый же вопрос поставил меня в тупик: «Ты Фимку Кривого не знаешь?» Ни кривого, ни хромого Фимки я, естественно, не знал.

Выручило меня то, что «смотрящий» наш был с высшим образованием и почувствовал во мне родственную душу. Он вскоре придумал мне занятие: «Слушай, Студент, ты вроде филолог. Понимаешь, совсем неграмотные у меня блатные. В трехбуквенном слове делают пять ошибок. Будь другом — займись с ними грамматикой, а то менты постоянно жалуются – «заявы» читать невозможно». До сих пор помню этот урок. Дисциплина была образцово-показательная, никогда больше не встречал таких послушных и внимательных учеников, как эти здоровые бугаи в наколках. А как же — старший приказал. Воры, убийцы, мошенники послушно достали тетрадки и ручки. Без разговоров.(Тетради и ручки разрешены в тюрьме в ограниченном количестве — их даже можно было свободно приобрести в тюремной лавке. Наряду с табаком, чаем, хлебом. Для этого родственники с воли должны положить некую сумму на счет заключенного. Чернила, кстати, используются зэками также для изготовления карт и статуэток из хлебного мякиша.)

Через какое-то время я почувствовал себя в камере не то проповедником, не то лектором почившего в бозе общества «Знание». Мои «чисто конкретные» слушатели интересовались всем: от литературы (многие показывали мне написанные ими на клочках бумаги стихи) до философии и теологии. Помню, что долго объяснял им различие между православием и католицизмом.

Но процесс обучения был у нас обоюдный. Они чему-то учились у меня, а я многое узнал у них. И прежде всего я осваивал науку выживания и «теорию права» мертвого дома.

Вообще в замке, как в любом уважающем себя государстве, действует особый закон — «воровской». В тюрьме даже свои гаранты имеются — авторитетные воры. Поэтому вопреки широко распространенному среди обывателей мнению право сильного в местах не столь отдаленных не действует. Главное — самому не нарушать установленных правил. И не давать повода себя, что называется, подставить. Не играть, например, в карты. Ничего не трогать без спроса. Не ругаться матом, вообще не оскорбить никого ненароком. Я ушам своим не поверил, но в мужской камере все обращались друг к другу исключительно на «вы». И только «пожалуйста», «разрешите», «будьте добры».

В касту изгоев в мертвом доме чаще всего попадают должники и люди больные. Самым большим откровением для меня стало то, что в камере вместе со всеми сидел психически нездоровый человек. Вернее, не вместе со всеми, а рядом с парашей. Вместо коврика. Беднягу скрючила судорога. Я до сих пор не пойму, как могли не заметить «вертухаи» и тюремные медики столь серьезное отклонение у человека. Ну ладно, эскулапам наплевать на мирские законы, но есть ведь все-таки клятва Гиппократа.

Был в камере и тот, кого на воле назвали бы представителем сексуальных меньшинств. Обычный с виду парень все время тихо сидел отдельно и то и дело горько, совсем по-бабьи плакал и вышивал какую-то иконку. Брать какие-либо вещи у него и разговаривать строжайше запрещено. Общаться – тем более. Он неприкасаемый.

Вообще, все дела в камере лучше решать через так называемую «семью». «Семьей» называют тех, кто объединился в небольшую группу в основном по принципу близости их нар — «шконок». Все члены «семьи» обязаны помогать друг другу и советами, и по возможности материально – продуктами, одеждой. Ведь не все имеют родственников и знакомых в Москве, а значит, не получают «дачки»-передачи. Группа всегда защищает своих членов в спорных ситуациях, поэтому выжить «семейным» в тюрьме проще, чем одиночкам.

Парадокс, но с некоторыми из своих соседей я виделся очень редко. В переполненных камерах, если кто еще не знает, все спят в три смены. Моя очередь была с четырех до двенадцати часов. С перерывом на завтрак.

Кстати, третьей по остроте, после перенаселенности камер и отсутствия должного медицинского обеспечения, проблемой является питание заключенных. По остроте — третьей, но по актуальности для зэков – первой. Есть, или «хавать», то, что предлагают заключенным, нельзя. И не есть тоже нельзя – умрешь с голоду. Мяса почти никогда не бывает. Гнилая картошка, от души разбавленные водой кислые щи и резиновая каша – вот и все меню. Да и этого продовольствия, как и лекарств, хронически не хватает. Никогда в жизни не мог бы подумать, что когда-нибудь буду собирать хлебные крошки со стола, а в Бутырке, к сожалению, пришлось.

Ведь мне, «политзэку», не дали даже миски-«шленки». Когда я робко попросил выделить ее мне, наглая морда «вертухая» радостно расплылась в садистской улыбке и захрюкала: «Нет миски — подставляй ладоши!» От голодной смерти меня спас один из заключенных, скромный парень по имени Паша. Быстро проглотив противную водянистую баланду, он отдавал мне свою миску и ложку. Такое не забывается. В тюрьме, можете не сомневаться, доброта выглядит даже благороднее, чем на фронте. Спасибо тебе, Паша!.. И низкий поклон.

Наряду с хлебом в камере трепетное отношение к куреву и чаю. Последний «урки» используют для приготовления чифиря. Традиционного народного «бутырского» напитка. Сам я его, правда, так и не попробовал. Честно скажу, побрезговал, ибо тюремный обряд требует коллективного его вкушения. Не попробовал – и не жалею об этом.

Жалею о другом: что не захватил с собой поделки из хлебного мякиша, их очень искусно изготавливают узники замка. Шахматы, шашки, разнообразные куклы, игрушечные крепости «а-ля Бутырка». Все фигурки словно сделаны из гипса, красочные, яркие. Но самой популярной во все времена на зоне была и остается хулиганская статуэтка китайского монаха с кое-каким выскакивающим органом. Его-то мне и предложили сокамерники захватить в качестве своеобразного тюремного сувенира. Не взял его просто потому, что не хотел, чтобы хоть что-нибудь напоминало мне потом о зловещем замке.

Когда по решению суда я выходил из камеры на свободу, все узники по очереди подходили ко мне, поздравляли и тепло прощались. Они искренне радовались за меня и жутко завидовали одновременно.

Как мне показалось, в этот момент голос дрогнул даже у всесильного «смотрящего» с храмом Христа Спасителя на животе.

И то верно, здоровый нищий счастливее больного короля. А свободный студент счастливее тысячи арестованных воров в законе.

«Вертухай», провожавший меня из мертвого дома, произнес напоследок еще одну традиционную для их печальной профессии фразу: «Уходи и больше сюда не возвращайся!».

С тем я и вышел на улицу, где меня ждали родные. Так началась моя вторая жизнь.