Михаил Болов |
Михаил БОЛГОВ — профессиональный коллекционер
Последняя прочитанная книга: Ежегодник 1909 года.
Любимый фильм: Все, где играют Леонов, Папанов, Евстигнеев.
Привычка, сохранившаяся с детства: Читать.
Элемент комфорта, без которого труднее всего обходиться: Жена и дочь. Когда их долго нет дома, мне очень неуютно.
Политическая антипатия: Все политики в равной степени.
Политическая симпатия: Сильные личности от Петра и далее — за мощь страны. Сейчас государство никого не убивает, зато люди сами грохают друг друга почище, чем при тиранах.
Любимая песня: «Ой ты, душенька, красна девица».
Ежедневное удовольствие, в котором трудно себе отказать: Чем-нибудь порадовать своих девчонок. Например, как сегодня, ореховым кексом.
Самый старый предмет в доме, который жаль выбрасывать: Гипсовый олень, отлитый отцом. У него уже все поотломилось, но переставляю из угла в угол — рука не поднимается выкинуть.
На что не хватает времени: Ничего не успеваю.
Мечта: Все успевать!
7.00.Подняли телефонные звонки: «Мишка, не забудь конверт с местным штемпелем 1869 года», «Мишка, тащить тебе сто советских открыток 60-х годов?», «Мишка, захвати «Монеты Боспора» Анохина», «Мишка, я привез из района телефонную карточку на десять единиц. Тебе нужно?» — «Не забуду, тащи, конечно, захвачу, конечно, нужно…»
В маршрутке листал старую советскую книжку, посвященную пирамидам. Новые я уже все перечитал. Дорога заняла страниц двадцать.
9.00.Чуть не забыл, что вчера вечером договорился с мальчишками, которые собирают для меня телефонные карточки, но вовремя вспомнил и выскочил из автобуса.
На этот раз настреляли под семьдесят карточек. Они мотаются по городу на велосипедах и высматривают: человек позвонил, оставил ненужную карту в автомате или выбросил, а они ее подобрали. Отдали мне улов, я им — заработанные две сотни. Расстались, довольные друг другом. Благодаря им у меня самая богатая по разновидностям коллекция — такой шрифт, сякой шрифт, сто единиц, шестьдесят единиц, ко Дню города, пятый выпуск, первый выпуск…
Остальной путь до коллекционерской тусовки сортировал карточки — какие надо проверить дома, какие можно сразу выкинуть. Порадовало идеальное состояние телефонных карточек «Восьмое марта», «23 февраля» и «Серфингист», 60 единиц лазером. Никто в городе ее еще не видел, а она уже в принципе прошла.
Штук двадцать оказалось порченых, поцарапанных… Ничего, подарю другу на день рождения.
11.00.Народ уже в сборе. Справа на улице курят краеведы. Подошел к ним.
Толик Болотов был в архиве и в газете за 1932 год обнаружил рисунок облигации местного займа высокого урожая «Рот-Фронт» на украинском языке. Ни в каких каталогах его нет. Все начали ахать и удивляться.
Показал Славке конверт со штемпелем 1869 года. Продать отказался. Поменял на почтовую благотворительную марку «В помощь пострадавшему от наводнения Ленинграду» 1924 года. Эти марки продавались в 22 городах, и чистые они у меня есть. А эта — со штемпелем. Значит, ее купили. Значит, было у кого-то движение души — помочь.
Меня это всегда трогает. Сейчас объявляют: перечисляйте деньги на такой-то счет в помощь тем, другим, третьим. Но, думаю, сберкассы не ломятся от толпы меценатов. А раньше выпускались благотворительные марки, стояли люди с кружками, с ромашками в петлице: в пользу призванных на войну нижних чинов, в пользу беженцев, в пользу голодающих. Первый приз за самый солидный взнос — презент от государя. Какая-нибудь ерунда, пластмассовый нож для разрезания бумаги или самовар. Какая разница? Люди заплатили, у них осталась память, и, между прочим, большие средства собирались.
Сейчас выпусти такую марку в пользу слепых, в пользу детского дома — коллекционер или просто сердобольный гражданин непременно купит. Пусть они будут дорогие, на золотой фольге, за тысячу рублей. А бежать куда-то перечислять на какой-то счет, чтобы все это тут же забылось? Я побегу? Нет.
Подарили пуговицу с местным гербом. Приятно. Потрепались, кто что видел, кто что слышал. Позвали смотаться к черту на кулички, где, по слухам, задешево продается коллекция монет. Не знаю, навряд ли.
Вообще такое, чтобы сесть на коней и поскакать, случается редко. Последний раз сорвался во Владикавказ. Там продавалась наследниками коллекция Заркевича.
Он собирал дореволюционные открытки и принадлежал к плеяде коллекционеров, которые в 94-м году взяли и пачкой все умерли, а новые такой же пачкой появились.
Сначала пошли слухи, что коллекция пропадает. Заркевич — мой земляк, очень любил наш город, и в его коллекции он занимал особое место. Мэр города обещал выделить краеведческому музею деньги на покупку этой части коллекции, и даже велись переговоры с вертолетчиками (поскольку чеченская война в 1996 году уже началась) о доставке по воздуху.
Но ни денег не выделили, ни вертолеты не послали. Так что пришлось ехать и добывать сокровища частным образом.
Назад везли 663 открытки. Всю дорогу — патрули, проверки. Меня почему-то не трогали, моего спутника обыскивали постоянно. Его потрошат, я сижу пью кефир, ем колбасу, а подо мной две сумки коробок и несколько альбомов.
14.00.Поехал на книжный. Купил за семь рублей Евтушенко шестьдесят второго года. В семидесятые, когда он был моден, у меня таких сборников не было.
Те книжки, по пирамидам Египта, что в магазине по сотне, здесь по двадцатке-тридцатке. Взад-вперед ходят коробейники с сумками: «По два рубля книжка! По два рубля книжка!». Постоянные продавцы с ними торгуются: «По два дорого, давай по рублю».
Диву даешься, чего тут только нет! Увидел книжку первых лет Советской власти 1922 года «Уголовники в розыске», изданную НКВД для внутреннего пользования. Все приметы, отпечатки пальцев, фотографии — профиль, анфас. Где гастролировал, имена, клички. Круто искали! Подумал, сейчас куплю. Или не куплю?
Пока решался, подошел браток с бритым затылком: «..Ух ты!». Отстегнул четыреста, не торгуясь. Тоже хочет знать свою родословную.
За сто рублей купил пятый выпуск «Русских древностей». Понравился стиль. С таким восторгом пишут о всякой ерунде! О каком-нибудь вшивом наконечнике — любовь из каждой фразы прет, и на эту фитюльку столько чувства вылито!
Коллекционерами, как и всем в этом мире, движет любовь. Вот люблю я эту землю и в нее лезу.
Нацелился на полужурнал-полугазету «Рабочее искусство», там статьи о Ермоловой и другие редкие вещи, которые просто так не почитаешь.
Перебил немец Марк, зубной врач из Германии, у него там три зубодерных кабинета, а бредит советикой. Весь дом по крышу завален совдеповским хламом. Пятнадцать лет назад он начал скупать русский авангард: плакаты, открытки, этикетки, спичечные коробки, пивные этикетки. Копается во всяком дерьме, в засиженных мухами открытках. Мы не берем, а он покупает, и радуется, и с гордостью этот мусор показывает, елки-палки!
Я впервые увидел Марка здесь, на книжном рынке, несколько лет назад. Он возится, я вожусь, слово за слово, познакомились. Чем интересуетесь? Советским лубком. А у меня как раз были два фантика работы Маяковского, карамельки «Красноармейская звезда» с рисунком: белогвардеец со штыком в заднице и двустишием:
Сунулся было Колчак в правители,
Только того Колчака и видели.
Мы чтим Маяковского как поэта, а иностранцы, которые в своих дохлых переводах Маяковского не чувствуют, ценят за его прикладную графику.
Немца аж залихорадило: «Продай!» — «Нет, не продам… Ты откуда? Из Германии? Вот и поищи мне по нашему городу что-нибудь в ваших краях».
Через год приезжает, несчастный: «Миша, все облазил, ничего не нашел. Продай!».
Сжалился, продал.
17.00.Дома еще раз просмотрел приобретения, вымыл все карточки в стиральном порошке, прополоскал, раскидал по газетам сушить.
Я раньше их протирал одеколоном, но принтерный текст, бывало, расплывался.
Набросал конспект статьи о фотографе, который сто лет назад с водонапорной башни снял город.
Натопил у собаки со щенками.
18.00.Внес правки во вступительную статью к альбому «Город в дореволюционной антикварной открытке».
Как человек имеет семейный альбом, в который смотрит: вот его предки и все такое прочее, — города тоже должны иметь свои семейные альбомы, свою родовую портретную галерею. Город тоже живет своей жизнью, и в нем тоже есть умершие здания. У городов есть своя генетическая память и своя наследственность. Ландшафты городов формируют что-то, что потом передается.
20.00 — 01.00.На огонек заглянули копачи. По пути ко мне остановились в поле наобум и наискали монет тридцатых годов, привезли в подарок их и глиняную свистульку.
Они ходят с металлоискателями по полям, старым городищам, где был древний перевоз, или волок, или места боев, да просто село вымерло, сровнялось с землей, а на карте тридцатых годов нарисовано.
Они ни от чего не отказываются. Нашли смертный жетон немецкий — принесли, продали за десять баксов. Это их профессия. Люди на работу, а они в поле.
Ржавого барахла в земле за последнюю тысячу лет накопилось — горы! С копачами ехать куда угодно интересно: кивнут на ничем не примечательное поле — здесь дивизия СС напоролась на дивизию НКВД и все эсэсовцы полегли. Откуда знаете? Копали… Копаешь-копаешь — череп немецкий и блестит золотом — цап это золото!
Почему именно немецкий? Наши солдаты почти все безымянные из-за поверья: если в смертную гильзу напишешь свои данные, то уж точно убьют. А у немцев — у каждого жетон, дивизия, номер.
А там отрыли семилучевую серебряную вятичскую бляшку. Значит, были поселения, о которых не слишком известно. Здесь за каждым углом — тайна, за каждым углом при малейших усилиях находится то прошлое, без которого нам не обойтись в будущем. Вся соль — добраться до непрерывности итории. Чем глубже наши корни и чем их больше, тем больше жизненных соков будут питать и все дерево, и отдельный сук, на котором сижу я.
02.00.Это безумие — треть жизни тратить на сон!..