О ТЕХ, КТО БЛИЗКО

Саня наш пошел погулять и в три часа ночи привел компанию. Саня уже был выпивший, и компания навеселе. Ната встала и всех разогнала. А утром Саня нам устроил скандал на ровном месте: мол, он уже взрослый, а мы при его друзьях его оскорбляем.

Я обычно стараюсь эти скандалы как-то гасить, пытаюсь перевести все на разговор, пусть все выскажутся, расскажут о претензиях друг к другу. Но тут он меня оскорбил, и — не знаю, что на меня нашло, — я зарычал, схватил его за грудки и замотал из стороны в сторону, потом бил по голове, по рукам, а сам что-то говорил, говорил: «Уходи! Пошел вон! Немедленно! Все свои вещи собрал и вон!».

И Ната кричала: «Вон!» — а он вцепился в батарею и просил, чтоб мы его не выгоняли. Он долго просил, а мы все не могли успокоиться, все повторяли, чтоб он ушел, ушел, ушел.

Потом все устали. Я сидел, повесив руки. Жутко обессилел. Будто сам себя избил. Перед глазами все плыло. Не готов он жить один. И когда он только будет готов? Когда они вообще будут ко всему готовы? Говоришь им, говоришь — все впустую. Твое — не надо. Своего нет — ну и что? А если нас завтра не будет — и что тогда? Куда он пойдет? Сразу повзрослеет? Да он же не хочет взрослеть! Его все устраивает. Дурак дураком!

А потом мне опять стало как-то все равно, апатия ко всему — да идет оно все!

А потом я вдруг подумал, что на самом-то деле это ведь я не готов к тому, что он повзрослеет, что он уйдет, что вечером мы будем оставаться одни, — это хорошо, конечно, но эта тишина, без него, без всех его глупостей... Как же мы-то будем? И может, это все не его бунт, а наша надвигающаяся немощь? Что мы-то без него? И как это все будет — дети ушли, и он не приходит поболтать на ночь, и не говорит всякую глупость, и я не говорю ему, что хорошо бы книжки читать, а он мне не отвечает, что он читает, а я его тут же ловлю на том, что все это ерунда. Все это ерунда. Ерунда.

Да нет, все хорошо. Пусть уходит, взрослеет. А ты к этому готов? Готов. Я готов. Да. Он уходит, не звонит, а потом — у него семья.

Да… Черт знает что…

Ната позвонила и сказала: «Надежды нет!». Я сразу примчался. Моя любимая теща умирает. Я знаю тетю Нину с 12 лет. Она все время работала — все в дом, все в дом. У нее уже пятьдесят три года грыжа на животе. Боялась оперировать. Теперь увезли на «скорой». Я денег дал, чтобы привезли в Мариинскую больницу — там у меня друзья-врачи.

Когда привезли, в приемном врач качал головой: мол, ребята, нельзя же так. А потом меня успокоили — не волнуйся, операция, да таких операций мы делали… И я успокоился, поверил, и все было вроде хорошо, дело пошло на поправку, к выписке дело-то шло. Операцию сделали, мы пошли, купили кучу лекарств, но потом открылась язва в желудке — кровотечение не унять.

Тетя Нина скончалась в восемь часов вечера — нам позвонили из реанимации. Я не мог говорить. Ната зарыдала навзрыд. Сашка в это время сидел в своей комнате и не слышал всего. Я зашел и сказал ему прямо в затылок: «Твоя бабушка умерла! Иди успокой мать!». Он не пошевелился. Я тогда еще подумал: «Бесчувственные они люди, молодежь! Бабушка его на руках носила, столько любви, а тут — молчит!».

Потом я еще раз зашел к нему. Сашка не шевелился. Все смотрел в свой монитор компьютера. По щекам у него текли слезы. Ручьями. Он сидел не шевелясь. Минут тридцать. Ната лежала на кровати, кровать ходуном ходила.

Я пошел на кухню. Там я вдруг затрясся весь, потом изо рта вырвались какие-то звуки — что-то похожее на то, что не хватает воздуха, какое-то жуткое мяуканье, что ли. Никто не должен видеть меня, никто! Не сейчас! Не сейчас! Я приду в себя. Все будет хорошо. Я сильный. Я очень сильный. Это бывает. Со всеми. Вот и со мной. Ничего. Я справлюсь.

Сашка пошел мыться в ванную. Мы старались с ним не попадаться друг другу на пути. А врачам, друзьям из Мариинской, я больше не звонил.

Все. Нет друзей.

– Хорошо, деда, хорошо!

Дед после инсульта учится ходить. У него отнялись левая рука и нога. Теперь приходит в норму, но очень медленно.

– Давай еще раз, дядя Саша, ходить надо! Все время ходить. И руку разрабатывай! Вот это кольцо резиновое все время сжимай!

А еще деду вырвали все зубы. Вернее, то, что от них осталось: там одни корни гнилые. Надо делать протез. Дед терпел. Он терпеливый.

Дед всю жизнь работал, стоял у станка. Он не понимает: как это — ничего не делать? Все время теперь сидит перед телевизором. Или ходит по квартире, тренирует ногу. Дед упорный, но иногда сидит и плачет — сразу стал немощным. В один раз.

Он очень крепкий мужик, но и крепким достается. То, что плачет, — это ничего. Это бывает. Он придет в себя. Просто одиноко. Он один в квартире. Мы — только наездами. Он целый день один.

– Деда! — звоню ему. — Ты руку тренируешь?

– Да!

– Давай не забывай, ладно?

– Ладно!

При встрече он всегда мне левой рукой сжимает мою руку:

– Ну как? Крепче стала?

Руки у деда всегда были железные. Он возился с железом. С четырнадцати лет. В войну точил снаряды. Ему ставили ящик, он на него становился и точил.

Я жму руку. Она еще только-только начала сжиматься.

– Отлично, деда! — говорю я. — Молодец! Какой ты молодец! Правильно! Жми! Ты только захоти — и все получится. Видишь, какой ты молодец?

Дед улыбается.

– Сильно жму?

– Очень! Молодец!

Дед видит, что я вру, но ему приятно, и он снова берется за резиновое кольцо.