ЧТО ПОДАРИТЬ ВАМ, ДЕВОЧКИ?

Наш специальный корреспондент, профессиональный психолог проводит свой очередной урок. В тюрьме

Они стояли группой. В серых полупальто и черных шляпках. Взгляд насторожен.

«Кто хочет рассказать о любви?» — это я.

— Хотите, я расскажу вам о своей любви? — это тоже я.

Из толпы выходят двое. Потом еще и еще.

Все последующие дни покоя не знала: они ловили меня на зоне. Договаривались о встрече. В карманы засовывали письма, просьбы, сочинения, фенечки и даже предложение сделаться матушкой («У нас есть священник, а я хочу, чтобы вы…» и т. д.).

Я увидела ее на фабрике. Огромный цех. Новейшие швейные машины, приобретенные на грант Сороса. Работают не поднимая головы. Работать нравится. Когда я проходила мимо нее, она странно, почти по-детски заулыбалась. Длинные светлые волосы покрывали плечи. Я провела рукой по вьющимся волосам. Она сказала: «Это мои… И цвет тоже».

Я ее про себя прозвала Дездемоной. Что же могла свершить эта девочка с ангельским лицом?

Она села за сбыт опия-сырца. Ее прикрепили к конторе. Были офис, кованая дверь. Всеми делами заправляли зрелые женщины. Не кололись. Она — тоже. Сбытчик наркоманом быть не должен. Внизу двери была щель. В нее просовывались деньги. Ее задача — отсчитать дозу и передать в ту же щель. Иногда Дездемоне перепадала за сутки тысяча рублей. Офис накрыли. Посадили таких, как она. Крутых дамочек не тронули. Они крышуются милицией. Свое совершеннолетие встретила в тюрьме.

Отец и мать не работали. Пили. Дома и сейчас ее никто не ждет.

Любовь? Да, был какой-то лучик. Место встречи любви — тюрьма. Вот так и сказала. С иронией и болью. Пришли к своим знакомым, сидевшим в тюрьме. Прожили вместе полгода. Леней его звали. Ходили в кафе, пельмени ели, разговаривали. Он на суд приезжал.

Он все учил ее, как вести себя в суде: не улыбаться, не смеяться, судье не перечить. Думала, условно дадут. Ведь за ней не было ни одного взыскания. В суде ждала хоть какую-нибудь скачуху (срок скостить). Не вышло.

«Куда ушло детство? Вспомнить нечего».

Она сейчас в должности психолога на отряде. Читает Карнеги. Лицо ее сильно меняется, когда она рассказывает, какая сложная задача перед ней: сегодня ночью привезут троих новеньких.

— Они все в страхе, как и мы были. Из трех хоть одна будет убийца. Я должна помочь им войти в зону, ну в нашу нормальную жизнь.

«А я не хочу знать, как они убивали или воровали. Не хочу и не должен. Знаю, по какой статье сидят, — и все! Моя задача — вывести их из этого состояния. Убийство уже было. Понимаете, было. Оно не должно повториться», — Николай Алексеевич Капелюшный, начальник режимного отдела колонии, подполковник внутренней службы. Всякий раз, когда пытаемся выяснить причины детской преступности, он взрывается: «Если пять—семь процентов населения владеют богатствами, которые принадлежат миллионам людей, то чего вы ждете от детей?».

В колонии все знают, на какие сроки осуждены Козленок и Быков и на какой — Дездемона…

Редкой красоты лицо. И — бесстрашие. В оценках. Суждениях. В типе поведения. Но, странное дело, — никакой агрессии. У меня с собой оказалось несколько пробников французских духов. Наташа была первой, кому я вручила духи. Приняла спокойно. С достоинством. Все-таки какое это великое дело — правила, ограничения, которым ты подчиняешься. Неважно — внутренний это акт или внешний. Жизнь в берегах.

Ей было тринадцать, когда она встретила суженого. Того, кто определил всю ее дальнейшую жизнь. Ему было девятнадцать. Он уже свое отсидел. «Он был большой отрицалово. Его все боялись».

Она и сейчас не знает точно, была ли это любовь. Он показал ей во всей красе блатную криминальную жизнь. Ей нравилось, как они выбивали деньги. У них были три тачки. Крышевали многих. Она рассказывает, как ограбили бар. Выследили барменшу и забили насмерть. Само убийство не помнит. Помнит шок: «Это была не я!». Но это была она, которая не только присутствовала при убийстве.

Делаю робкую попытку спросить, снится ли ей жертва. Она резко меняется в лице и бросает почти демонстративно: «Не беспокойтесь. Все, что надо, я блокирую. С этим у меня полный порядок».

Вдруг без всякого перехода неожиданно сильно: «Если бы вы знали, сколько я здесь встретила тепла и любви, если бы знали». Прежняя маска разом сошла с лица, обнажив уязвимую и одновременно жесткую душу.

В СИЗО она просидела год и три месяца. Потеряла ребенка. Будет помнить об этом всю жизнь.

Новая жизнь, которая все равно возникает, врывается отдельными вкраплениями в речь. Вдруг такой пассаж: «…не было ответственности за чужую жизнь. Я даже не знала, что это такое».

Подельник сидит в тюрьме. Срок большой, целая жизнь. Переписываются.

Помолчала и отчетливо не то произнесла, не то спросила: «Мы ведь верим в то, чего не видим». Какой-то новый поворот возникает в душе. Любит читать. И в самом конце: «Я рада, что все это в жизни моей случилось. Иначе бы я никогда сюда не попала. Открыла в себе столько талантов. Рисую. Пишу стихи».

Хотела спросить о возможном возврате к старой жизни. Но не посмела. Она поняла. Сказала: «Нет! Знаете, какая я портниха? Здесь научилась шить. Проживу».

…Надежда Ивановна, начальник колонии, сетует, что трудно получить заказ на шитье. При тех же технологах, которые есть на фабрике, и девочках-мастерицах можно было выпускать качественную и дешевую продукцию. Сама видела детские комбинезоны стоимостью 30 рублей.

А теперь — внимание! Фабрика, где существует детский труд (как воспитательное средство), облагается налогом, как любое промышленное предприятие. Называют сумму налогов. Я ее не назову. За государство стыдно.

У меня был гениальный замысел. Так я считала. Предлагаю ученикам перечислить пороки и распределить их по девяти кругам ада. Прокомментировать логику распределения. А потом я читаю «Ад» Данте и знакомлю учеников с миросозданием поэта. Этот прием испытан мною в школе. Какие дебаты о жизни разворачивались у доски…

Нет, я не собиралась указывать перстом на грехи своих слушательниц. Я веровала в силу художественного текста — много раз убеждалась, что художественная форма, если мы за нее крепко держимся, спасает нас от морализаторства и прочего, что за колючей проволокой делать не следует.

Целый месяц до отъезда на зону я читала Данте.

«Ад». Песнь первая. Я начинаю:

Земную жизнь пройдя до половины,Я очутился в сумрачном лесу,Утратив правый путь во тьме долины.Слова звучали, будто в первый раз. Еще не видела их лиц, но по произнесенному вслух поняла, что вышла осечка. Оторвалась от книги. В глазах моих учеников — страх. Они знают, что это значит — утратить правый путь во тьме долины. Сочинение одной из девочек о любви называлось так: «Лицо из ночи. Лицо из тьмы».

Что же я делаю? Про какой ад буду читать? Они уже были в нем. Про какие еще круги говорить? Ужас совсем недавний. Он вчерашний. Он всегда с ними.

Надеялась, что, когда дойду до Божественной любви, той самой, которая двинула в путь рассказчика, «уже не так сожмется в сердце кровь». Последняя фраза добила меня: «…я утратил чаянье высот».

И что? О чем я? Где я? Они слушали молча, не пытаясь скрыть свой страх.

…Теперь я знала, что должна сделать…

Вспомнила… Сейчас мы «расквитаемся» с адом:Идет четверг. Я верю в пустоту.В ней, как в аду, но более херово.И новый Дант склоняется к листуИ на пустое место ставит слово(Иосиф Бродский)Смех… Какие возможности таятся в нем. И уже можно достать кассету. «Ежик в тумане», — объявляю.

Спасительный выдох всего класса.

Встреча с детством, которое прервалось.

Если бы можно было составить кардиограмму ежика, блуждающего в тумане, то она бы точно воспроизвела все движения души моих новых учениц.

Всю жизнь я показывала фильмы Норштейна, но только здесь, на зоне, поняла, в чем живительная сила настоящей мультипликации. Жизнь в анимации творится заново на твоих глазах. Каждый кадр, каждое движение — начало бытия. Какая бы простая история ни происходила, она всегда бытийна по своему существу.

Событийное и порождающее — в одном акте времени. Вот оно, чудо из чудес! Истинная анимация содержит библейский лад, ибо ее мета — первоначало.

Говорили все. Разом. Шептали и во время фильма.

...Лиза: «Мне никто никогда ничего не дарил в жизни. Первый раз мой подарок случился в тюрьме под Новый год».

...Вера (последние кадры фильма): «...Вот освобожусь, вместе все будем!».

Но самое удивительное состояло в том, что главным героем фильма стал... туман.

С моими прежними учениками мы долго мудрствовали по поводу тумана. То это у нас была метафора жизни, то сон, то грезы.

Мои новые ученики увидели в тумане пространство жизни без всяких метафорических отсылок. Пространство в самом изначальном и первичном смысле. Одна из главных задач детства — привлечь к себе любовь пространства, как сказал бы Пастернак. Пространство, которое нас не любило, враждебно нам. Сидящие за проволокой это хорошо знают. «Ничего не помню. Вся жизнь в тумане. У ежика хоть просветы есть» (Анжела).

Проблема пространства на зоне имеет свой тайный и явный смысл, поскольку в день не однажды ты физически сталкиваешься с пространственными ограничениями.

Вот отчего кульминацией фильма стали кадры: река и ежик, плывущий на листике. Течение воды, не ведающее преграды, и слова ежика: «что будет, то будет...»

Черноволосая поэтесса Ольга Фофанова, свободно читающая по-английски (титры в фильме — по-английски), сказала: «Это мы. Это про нас. Наше сегодняшнее состояние. Ничего не надо предпринимать. Нельзя мешать жизни. Все образуется. Или не образуется вовсе. Чему быть, того не миновать. А если нам повезет, как ежику?..»

Забираю кассету и обещаю, что «Сказку сказок» будем смотреть в следующий раз. Оставляю на память кадр — волчонок вглядывается в мир. Есть автографы Франчески Ярбусовой и Юрия Норштейна. Юрий Борисович знал, что я еду на зону. Врачующий «Ежик в тумане»… Наши фобии и наши радости, сопровождающие открытие мира. И лошадь, которую мы не забудем, как не забыл ее ежик. Символ детских грез. «Какое счастье, что мы снова вместе!» — кто это говорит? Ежик в фильме или мы? Это мы с ежиком говорим.

…На третий день я начала искать вещественные доказательства режима. По территории вы не пройдете без сопровождения. Зона делится на ряд отсеков со всеми атрибутами ограничений: засов открывается — вход; засов закрывается — выход. Переход с фабрики в школу и обратно сопровождается обыском заключенных. Проход в карантин утяжелен целым рядом замкнутых ограждений. Есть и проволока над железной оградой. Но чего-то нет. Того, что ты предполагаешь увидеть и почувствовать. Бывавший на зоне знает, о чем я говорю. Все режимные ограничения не носят устрашающего характера. Нет тех дополнительных к режиму действий, которые бы унижали личность. Такая ситуация — оптимальный вариант для размышления: кто ты? почему оказался здесь? как собираешься жить дальше? В бесчеловечных условиях срабатывают только защитные механизмы.

День святого Валентина. Раннее утро

Ночью их прибыло трое. Отодвигаются засовы. Гремят ключи. Я в карантине. Трое малолеток идут, опустив голову, держа руки за спиной.

Голос начальника режима: «Девчонки! Голову поднять! Руки опустить. У нас так не ходят».

Первой входит Нина. Убила отца, когда он спал. А где была мать? Она с другими мужиками пила. После четвертого класса Нину отправили на бензоколонку. Пятилетний брат видел, как она убивала отца. Говорю Нине, что, если будет хорошо вести себя, может освободиться досрочно. Подсчитываем сроки.

— Ой, насчет этого у меня все хорошо, — впервые в глазах появляется что-то человеческое. — На бензине мне не делали никаких замечаний. Я ведь тихая, нешумная.

Возможно, она говорит правду.

Мы не раз обсуждали с работниками колонии то, что условно можно назвать импульсивным поведением, когда между стимулом и реакцией нет никакого зазора. Отсутствует у заключенных та самая промежуточная, или, как говорят психологи, переменная, величина, которая обусловливает отсроченные реакции. Есть ли это дефект воспитания?

Надежда Ивановна, как и Николай Алексеевич, склонна считать, что большинству поступающих в колонию необходима помощь психиатра. В таком случае само преступление не может ли быть результатом срыва нервной системы? Или здесь другая зависимость?

…Вере 15 лет. Подельнице по разбою — 18. Значит, последняя подлежала большому сроку. Мать Веры уговорили, чтобы дочь все взяла на себя. За это заплачены деньги. Сидеть девочке около четырех лет. О ее судьбе, похоже, не думали.

…Ане 15 лет. Разбой. Статья 112, часть вторая. Произнести не может ни единого слова. Рваная речь.

Только здесь, в карантине, можно понять, какая ежедневная работа вершится в колонии. Неужели через год эти девочки будут похожи на тех, с кем я беседовала? Будут мучительные попытки осознать себя в этом мире. Попытки связать в единое целое клочковатую память о прожитой жизни.

Эти трое многое мне открыли в себе самой. Теперь я знала, почему мне было так тяжело после каждой беседы. У меня ведь был опыт работы во взрослой зоне. Чудовищный парадокс: юная, неокрепшая жизнь испытывает такие психологические перегрузки, которых хватило бы на десятки взрослых жизней. Душа сгибается в тот момент, когда впервые начинает осознавать себя.

По колониям, тюрьмам можно многое узнать о жизни. И о том, как она меняется.

Начальник колонии:

— У меня есть три показателя, по которым я сужу об изменениях. Образовательный — никогда раньше к нам не приходили неграмотные дети. А сейчас мы вынуждены завести начальные классы. Пятнадцатилетние — во втором классе. Каково? Медицинский. Сейчас все дети больны. Раньше венерические болезни — это ЧП. Сегодня букет этих болезней у большинства. У нас тринадцать ВИЧ-инфицированных.

Третий — статья. Раньше 105-я статья («Убийство»), была сенсацией. Сегодня у нас каждая третья сидит по этой статье.

Не буду рассказывать о празднике святого Валентина. Праздник как праздник. Настоящее шоу. Две команды: девочки и мальчики. Приезд четырнадцати мальчиков из Валуйской колонии — центральное событие дня.

…У мальчиков конкурс пап: кто скорее оденет ребенка. Детские куртки, шарфы и шапки висят на вешалке. Откуда ни возьмись, на сцене появляются семеро детей от трех до шести.

В колонии дети?! (Это дрогнула я.)

Дети очень хотели помочь «папам». То и дело раздавался голос ведущей: «Дети, не помогайте… Папы должны сделать все сами».

Никто не торопился выигрывать этот конкурс. Мальчики долго возились с детскими шапочками. Медленно тянули молнии на куртках. Один из участников просто забыл, что он в конкурсе: все прилаживал капюшон. Все жаждали проиграть конкурс, чтобы остаться наедине с ребенком.

Только тут до меня дошло: кто же эти маленькие дети? Кто их привел сюда?

Начальник колонии Надежда Ивановна радостно показывает на сцену: «Смотрите, это моя внучка».

…Теперь я знаю, почему на письменном столе у начальника колонии литая фигура Дон Кихота: здесь доверие не дозируется.

И потому детское сердце, погрязшее в грехе, откликается сразу на прямое слово, точный жест и открытый внутренний посыл взрослого.

…Плачет девочка: «Надежда Ивановна, помогите мне! Я хочу сфотографироваться с Владимиром. Он сейчас уедет, и я его никогда не увижу».

Начальник колонии оставляет высоких гостей, прибывших на праздник, и уходит за кулисы. Выволакивает Владимира и просит сфотографироваться с девочкой. «Видишь эти слезы?» — спрашивает.

— Это такое счастье, что здесь работают семейные пары. Посудите сами: как праздники — так усиленный режим. Это значит с утра до утра. Ну и как это объяснить дома? Что бы из моих объяснений поняла жена, если бы здесь не работала? — кипятится Николай Алексеевич Капелюшный.

Любовь Николаевна — его жена. Подполковник внутренней службы. Она делает нам бутерброды, наливает в чашки чай. Сама пить не будет. Некогда.

Убегая: «Все-таки какая у нас интересная работа! Не правда ли?».

Они никогда не забудут,

как их насиловали:

«Меня продала моя старшая сестра одному мафиози и его компании. Увезли на джипе в лес. Помню огромную поляну. Мне казалось, все мужчины города были здесь. Наступил момент, когда боль исчезла. Они терзали меня, как звери. Я уже была не шлюха, не проститутка. Кусок мяса. И тут я увидела небо. Решила: когда оно исчезнет, значит, я умерла.

Заявление? Да что вы! Менты сказали: любое мое заявление превратится в чистый лист. Этот мафиози всю милицию держит в руках.

…Нет у меня истории любви. Никакой. И не будет никогда».

как их не слушали судьи

«Я тщательно выговаривала: оскорблено мое национальное достоинство. Да, я татарка. Сколько же можно обзывать меня чуркой с глазами? Терпела, терпела, ну и подралась. Объясняю судье: я татарка и тоже человек. А она: «Это к делу не относится». Что же тогда относится к делу?»

как их предавали родители

«Отец много раз ко мне лез. У него ничего не получалось. Пьяный он был. В тот вечер тоже лез. Потом он уснул. Я схватила тяпку и стала бить по голове. Потом молотком добила.

Хорошо помню, что дико смеялась. Как-то не по-человечески.

Мать на суде сказала, что ничего не видела. Потом в письмах каялась: доченька, доченька.

В суде почему тебя заклинило?»

как шли этапом

«Самая большая мерзость — этап. Конвой бывает разный. Вот питерский у нас был нормальный. Но вологодский… Насиловали всех. Попробуй откажись. В туалет не пустят. В «столыпине» (вагоне. — Э. Г.) одни козлы зеленые. Нечеловеки».

как на малолеток надевают наручники

«Не думала, что осудят. Никаких замечаний не имела. Хотела попрощаться с родителями после приговора. Не дали. Тут же щелкнули наручники. Вывели во двор. Я же не знала, что оборачиваться нельзя. Повернулась. Во дворе стояла вся родня. Пинок в зад: я влетела в воронок лицом вниз. Долго подняться не могла.

Мое счастье, что отец умер и не видел этого».

…Они встретили меня у порога школы. Попеняли, что я долго не иду. С утра ждут. Преподнесли подарок: огромный пингвин. Два бумажных сердечка содержат приписки: «На долгую память» и «Мы вас будем ждать». Ждите. Приеду. Не приехать нельзя.

Подошла девочка. Протягивает леденец:

— Я ходила в санчасть. Что-то сердце сдавило. Мне дали леденец. Там кислород. Очень помогает.

— Но ведь сердце болит у тебя…

— Мне нечего вам подарить, а так хотелось.

Стоп! Вот и сошлись конец с началом. Все эти дни, что бы мы ни читали, о чем бы ни говорили, все так или иначе сводилось к любви. Любви матери к дочери, любви мужчины и женщины, учителя к ученику, любви к дому, речке, лесу. Они часто останавливались в своих часовых монологах и растерянно спрашивали: «Как вы думаете, это была любовь?».

Им не повезло. Опыт нелюбви формировал их детство. С таким грузом пройти пустыню отрочества, не оступясь, невозможно.

Даже та девочка, которая громко вслух произнесла: «Любви не бывает», захотела еще раз рассказать свою жизнь («А может, там что-нибудь найдется хорошее?»).

Жизнь действительно творится любовью. Все формы жизни, замешенные на нелюбви, рано или поздно заходят в тупик. И не так важно, оказываешься ты по ту или эту сторону колючей проволоки.