ПРОТИВ ВЕТРА

Алексей Майстренко

Он был самым лучшим начальником самого лучшего хозяйства страны.До восьмидесяти шести лет.Семьдесят пять лет трудового стажа.Пятьдесят один год директорства.Я была дружна с ним восемь лет.Одиннадцать лет назад он умер.Такая вот арифметика.А все остальное в нем — сплошная метафизика

Утром искала что-то дома и наткнулась на синюю папку: «Алексей Исаевич Майстренко. Рисосовхоз (он же — госплемзавод) «Красноармейский». Подумала: надо побывать на могиле, все никак не выберусь... Пришла на работу — звонок. Из-за шума не разобрала, кто звонит. Переспросила. «Алексей Алексеевич Майстренко». Ахнула. Младший сын.

Приглашает на Всероссийские конно-спортивные соревнования памяти А. И. Майстренко. «Где проводятся?» — «В папином хозяйстве». — «Когда?» — «Двадцать пятого марта».

Двадцать пятое марта девяностого года. В редакцию «Комсомольской правды» дозванивается секретарша Майстренко — Тамара. Рыдает. Даже не спрашиваю, что случилось.

Еду в аэропорт. Билетов, как всегда при коммунистах, нет. Диспетчерше в маленьком окошке сумбурно и невнятно объясняю, кто такой Майстренко. Очередь, которую я задерживаю, популярно мне объясняет, кто я такая.

Диспетчер закрывает свою конторку на замок. И ведет меня за руку прямо к посадочной полосе. На всех кордонах и заграждениях говорит: «Ну я тебя прошу. Очень лично. Потому что это такой был человек. Потом объясню какой. Ей очень нужно именно на этот рейс. Иначе она не успеет на похороны». И так раз двадцать. Не успокоилась, пока не усадила меня в самолет. (Денег не взяла. И имя свое назвать отказалась.)

Гроб несут на руках. Впереди гроба идут две лошади. И позади гроба — одна.

Лошадей он любил до зубной боли в сердце. Однажды с Косыгиным договорился о покупке жеребца на зарубежном аукционе за 500 тысяч долларов. Жеребца купили. И отдали в другое, не майстренковское, хозяйство. Я спросила: «Как же вы согласились?» Майстренко ответил просто и бесхитростно: «А что с..ать против ветра? Тем более мне потом от того жеребца детей отдали. Тоже неплохо, да?»

Три километра до кладбища идем пешком. Вместе идем — столетние старухи, тарасобульбовского вида старики-казаки, молодые заплаканные красавицы с младенцами на руках, члены бюро крайкома партии во главе с тогдашним первым секретарем Иваном Кузьмичем Полозковым, все, все...

Инсульт майстренковское лицо не изменил. Секретарша Тамара обнимает меня и шепчет: «Сейчас проснется и всех пошлет!..»

Всю майстренковскую жизнь в газетную полосу не впихнешь. Но без отдельных деталей биографии не обойтись.

Леша мечтал учиться в школе. Три года подряд мама приводила его, младшего из своих девяти сыновей, к школьному крыльцу. На крыльце стоял поп, начальник школы. И выбирал. Из ста детей — тридцать. За три года поп не выбрал Лешу ни разу. Как сын батрака, в одиннадцать лет Майстренко должен был идти работать. Но прежде решил отомстить. Залез в школьное окно. Встал у двери. Подошел утром поп. Возится с замком. Открывает дверь. А Леша его с ног до головы... описал.

Конюх — первая его профессия. И может быть, самая волнующая. От лошадей маленький Леша не отходил. Мыл их, чистил, кормил, ласкал. И потом, до самой смерти, когда было трудно, когда пытались из директоров выгнать, говорил серьезно и искренно: «Ничего страшного. Конюхом был — в конюхи и уйду».

...Тридцатые годы. Майстренко назначают председателем колхоза на Луганщине.

«Знаешь, как раскулачивание проходило? Вызывали крестьян и выкручивали руки: или вступай в колхоз, или завтра с сорока пятью килограммами вещей в ссылку на Мурманск. Помню, крестьянин по имени Василек с глазами под стать имени сказал мне, уходя на Мурманск: «За что ссылаешь, начальник? Какой я кулак? Я и хлеба пшеничного не ел никогда, все только ячменный». И опять сказал: «Я еще и не жил, а вы меня уже раскулачиваете». Помирать буду — Василька вспомню. Хотя... нет, и умру — помнить буду. Никогда не забывал я этот свой грех и страшную правоту Васильков».

За год до смерти он рассказал мне эти эпизоды колхозной революции. И закончил словами: «Пиши: свидетельствую и прошу считать мои показания принародным покаянием».

После войны Майстренко приехал на Кубань. «Вывел в люди» Староминской зерносовхоз. А потом его бросили на «Красноармейский».

Скачет по полям на лошади. И матерится во весь голос.

Шестнадцать отделений разбросаны по хуторам. Урожай риса: 30 ц с га. Ни дорог, ни жилья, ни техники...

На отделении ждут парторг и председатель рабочкома. И три ведра — с вареной картошкой, квашеной капустой и самогоном. Майстренко с порога: «Уйду, хлопцы. Не вытяну. Я ж не мальчик. Мне пятьдесят один год, между прочим». А те молчат. Головы повесили. И тут он как разозлится: «Ну что ж вы так! Не теряйте, кумы, силы, опускайтеся на дно?»

Пить не стали. Но ведро картошки и ведро капусты за ночь уговорили. А ранним утром — пятнадцатого января пятьдесят шестого года — собрал всех в хозяйстве. Рабочие спросили угрюмо: «Что делать будем, Исаич?» «Каштаны сажать», — сказал вдруг Майстренко. Почему каштаны? Зачем каштаны?

Что вело его? Чистая интуиция. Что-то очень иррациональное. Типа: «Раз уж мир пуст — заполним его отвагой».

На абсолютно пустом месте с отчаянной отвагой посаженные каштаны стали суперсумасшедшей аллеей. Через нее и въезжаем в поселок.

Двадцать пятое марта нынешнего года. День, залитый солнцем.

Одиннадцатая годовщина со дня его смерти. А поминают — праздником. Он бы это оценил. Потому как на дух не выносил уныния.

Музыка. Буфеты. В небо — пробки от шампанского. Люди нарядились и пришли в манеж с детьми. Да, очень много детей.

Кстати, за строительство этого манежа Майстренко получил от Медунова строгий выговор. С устной формулировкой: «Раньше всех в коммунизм хочешь проскочить?» Хотя потом Медунов возил к Майстренко зарубежные делегации, хвастался манежем: видите, это мы(!) построили...

Директором манежа Майстренко назначил Григория Завгороднего. Все ахнули: какого-то пацана! Майстренко выучил Гришу в институте, назначил высокую зарплату (всем не понравилось), гонял, по два-три выговора в месяц объявлял.

...Восьмидесятый год. Олимпиада в Москве. Майстренко смотрит телевизор. Нажимает кнопку.

— Почему у нас дети так не прыгают? — грозно спрашивает и показывает в телевизор.

Григорий (вальяжно и снисходительно):

— Понимаете, Алексей Исаевич, батут — это дорогостоящий, не сельский вид спорта...

— Г р и ш к а ! — кулаком по столу. — Чтоб я этого не слышал — не сельский! Чтоб завтра у нас дети так прыгали!

Через год секция юных батутистов в «Красноармейском» уже была самой мощной на Кубани.

Григорий Завгородний совсем не изменился. Так же директорствует в манеже. Так же молодо выглядит. Так же несуетлив перед начальством.

Все одиннадцать лет после смерти Майстренко именно Григорий вместе с Алексеем Майстренко проводят Всероссийские конно-спортивные соревнования памяти Алексея Исаевича Майстренко.

Память и есть первооснова жизни.

Это совсем не просто:

ж и в ы м поддерживать свое прошлое. Не жить прошлым. А лучшее в нем длить. Повторять даже. В том смысле, когда повтор — это «упорствующее, длящееся прошлое». (Кто-то сказал: «Жить — это видеть, как все повторяется».)

УМайстренко было шестнадцать(!) заместителей. Но казалось: все только на нем, на Деде, держится.

Встает в четыре утра. Работает по восемнадцать часов в сутки. Без выходных и отпусков. И так все пятьдесят один год своего директорства.

Понять, когда все успевает и почему в «Красноармейском» выращивают самый дешевый в стране рис и урожаи собирают по 100 ц с га, как у него получается держать немыслимое число рекордсменов-коров-свиней-овец-кур-уток и каким образом завелись в прудах отменные сазаны и т.д. и т. п., — я никогда не могла. Однако была уверена: не станет Майстренко — все рухнет сразу.

После его похорон дала себе твердое слово: ни за что больше сюда не приеду. Не люблю умирающих сказок.

Это нереально, но факт: хозяйство не рухнуло. Конечно, новому директору Валерию Васильевичу Прокопенко в прямом смысле т я ж е л о поддерживать экономику. Однако, говорят, живой организм отзывается на повтор узнаванием. Эхо, накрепко связанное с повтором, воскрешает прежние ощущения и укрепляет их. Это, кстати, биологи пришли к выводу: первоначальная жизненная программа всякого организма сводится к освоению повтора. Короче, Майстренко удалось создать живой организм...

Аможет, дело в бродячей метафоре? Я имею в виду каштаны. Те самые, которые Майстренко с рабочими посадил пятнадцатого января пятьдесят шестого года. (Кстати, пятнадцатое января Дед отмечал каждый год как самый красный день календаря.) Вы будете смеяться, но мне кажется, что из-за этих каштанов всё у Майстренко и получилось. Из-за них всё и продолжается.

Каштаны наполнили землю. («Раз уж мир пуст — заполним его отвагой»). И земля д е р ж и т д е н ь. Вчерашний и сегодняшний. Всё связано со всем.

Правда, хозяйство переименовали. Назвали именем Алексея Исаевича Майстренко. Так люди хотели.

Когда хоронили Майстренко, на кладбище старый казак неожиданно попросил слова:

— Ты не бойся, Исаевич! Мы и без тебя будемо стараться. И не посрамимся. Только бы имя твое нам присвоили бы. И штоб без канители. Ты ж не Жданов и не Ворошилов, назад переименовывать не будут.

Писала как-то о Майстренко очередной материал. Не могла поймать интонацию. Приехала к нему. И стала ныть: «Это нечестно, Алексей Исаевич. Вам удается абсолютно все, за что беретесь. Говорят, захотите, и мандарины вместе с рисом будете выращивать. А у меня просто заметка о вас не получается». Он посмотрел внимательно. И улыбнулся: «Живи свою жизнь. Ни с кем не соревнуйся».

Ну что такого особенного сказал? А я навсегда исключила для себя какое-либо соревнование. Занялась своими каштанами.

Его тысячу раз пытались выдвинуть куда-то наверх. К примеру, председателем крайисполкома хотели сделать.

Майстренко однажды целых три дня не выходил из крайкома партии. Даже спал там на подоконнике. Едва начальство приходило утром на работу, Майстренко ловил в коридоре: «Не губи, не срывай с земли...» Начальство в крик: «Я сказал!»

А потом Майстренко очень тихо и очень просто такие слова произнес: «Я слышу, как трава растет. Я все о земле знаю. Я там свой».

И от него отстали.

Вманеже на соревнованиях мы с Алексеем Алексеевичем Майстренко вспоминаем Медунова.

«Я Медунову... не лизал. И он меня за это не любил», — говорил Алексей Исаевич.

К Майстренко любили приезжать Хрущев, Косыгин, Горбачев. И Дед никому из них... не лизал. Каким был, таким и был.

Брежнев у Майстренко в кабинете хотел закурить, стал искать пепельницу, а Дед сказал ему строго: «У нас не курят». И Брежнев почти испуганно спрятал сигарету. Уезжая из хозяйства, Брежнев долго обнимал Майстренко и говорил ему: «Леша, если тебя кто обижать надумает, вот мой прямой телефон (на ухо, шепотом), звони, и тот, кто будет обижать, — не жилец...» Медунов рядом стоял. В свите.

Потом, конечно, Медунов опасался этого прямого брежневского телефона. И в открытую против Майстренко не играл. Правда, часто гонцов присылал. И те уговаривали Деда уйти тихо и по-хорошему. Майстренко гонцов неизменно посылал по конкретному адресу. А как-то спросил Медунова при большом стечении народа: «Ты хочешь, чтоб я ушел?» Медунов растерялся: «Нет, что ты, Леша, ни в коем случае...» А Майстренко тогда — на голубом глазу: «Так, значит, гонцов больше не будет?» «Не будет», — согласился тотчас Медунов.

Но цапались они крепко. Особенно из-за риса. Медунов боролся за миллион тонн кубанского риса. Ему за это Брежнев Звезду Героя обещал. А у Майстренко Звезда Героя уже была. Но дело не в этом. Он просто не хотел землю губить. Говорил: «То, что Медунов делает с рисом... это как мужику яйца сначала в кипяток опустить, а потом — в лед». Прилюдно, кстати, говорил. И в глаза Медунову.

Каким он был, таким и остался. Что попа описать, что первого секретаря крайкома партии...

В восемьдесят девятом, когда Медунова уже сняли со всех его постов, Майстренко рассказывал мне: «В Москве теперь Медунов живет. Обыкновенным пенсионером. Похудел, говорят, до неузнаваемости. Сын у него младший умер. Потом жена скончалась. К моему сыну Леше недавно в гости приходил. Побалакали они, поужинали. Сын мой ему банку трехлитровую огурцов дал: возьмите, мама делала. Прощаясь, Медунов Леше сказал: я к твоему отцу не всегда добр был, спасибо, что зла не помните. И еще сказал: лучше бы меня сразу посадили, чем так от страха годами умирать, ждать ареста».

Восемь лет назад в «Новой газете» я пересказала этот разговор. Мне тут же позвонил старший сын Медунова.

Кстати, знаете, что Сергея Федоровича Медунова и его сына больше всего в той моей публикации задело? Банка огурцов. То ли была она, то ли не была...

Медунов умер полтора года назад. Не дожив до 85-летия четырех дней. Телевизор передавал эту новость так: умер первый коррупционер Советского Союза.

Хоронить Медунова прилетел Кондратенко, тогдашний краснодарский губернатор. Батько Кондрат привез с собой человек семьдесят. Кубанцы похоронили Медунова за свой счет. И они же поминки организовали. Не было у Медунова, рассказывает Майстренко-младший, ни дачи, ни машины, ни цветного даже телевизора. Где деньги, Зин? Если бы были, в чем-то бы да проявились...

Перед смертью Медунов уже не выходил из квартиры. И Майстренко-младший часто его проведывал. Однажды Сергей Федорович спросил Алексея Алексеевича: «У тебя есть словарь Даля или Ожегова? Принеси, пожалуйста». «Зачем?» — удивился А. А. «Хочу посмотреть, что слово «коррупционер» означает, — ответил С. Ф., — и понять, какими словами теперешних называть надо».

Между прочим, всякий раз, когда они договаривались о встрече, Медунов говорил, смеясь: «Да, Леша, и не забудь захватить с собой банку огурцов».

Ввойну у Майстренко умерла жена. Осталось четверо детей. Самому старшему — 10 лет.

Было Алексею Исаевичу тридцать восемь лет. А женился он на девятнадцатилетней девушке. Она собрала по детдомам его сыновей. Любила их как своих. И родила Майстренко пятого сына — Алексея.

Я видела ее только один-единственный раз. На похоронах Майстренко. Очень красивая женщина. О таких лицах говорят: веками рождались.

Евдокия Федоровна отметила первую годовщину смерти мужа. Приехала в госпиталь. В тот, где умер Майстренко. Пожаловалась: «Почки болят». Врачи ничего не нашли. Абсолютно здорова.

А она попросилась в майстренковскую палату. Легла на его кровать. И умерла.

Говорят, он забрал ее с собой. А я думаю, она сама за ним пошла.

После соревнований к манежу подъезжают автобусы. Отправляемся на кладбище. Подходим к двум могилам. Кладем алые гвоздики. «Мы так все одиннадцать лет этот день отмечаем», — говорит мне кто-то.

Теперь они всегда будут неразлучны: Алексей Исаевич Майстренко (1904—1990) и Евдокия Федоровна Майстренко (1923—1991). Нет, никакие это не могилы. Это любовь и боль. В самом чистом их воплощении.

Яспросила его однажды: «Что такое жизнь?» «Жизнь — это любовь», — сказал он.

Ивсе-таки иногда думаю: что я ангела из него делаю?

Потом понимаю: а он и есть ангел. Но с мозолями. Любящий. Грешный. Страдающий.

Потом сомневаюсь: бывают ли такие ангелы?

А потом решаю: если нет —тем хуже для ангелов.