Оригинал материала
ОТПЕЧАТОК НА УГЛЕ
По меньшей мере одна женщина в этой стране готовит сегодя обед для человека, который не вернется на землю
Кто придумал, что семья шахтера — это пьяный папаша, не снимающий каски даже в постели, рано постаревшая клуша-мамаша и выводок тупых детей-хулиганов?Кто сказал, что у «простых людей» не бывает любви? Кто сказал, что им недоступны благородство и самоотверженность?Не надо.Стыдно так говорить и так думать.«За мной, читатель, и я покажу тебе такую любовь». Это не Булгаков, это — я. Ее зовут не Маргаритой, но он был уж точно Мастер, потому что — на все руки. А рукопись таки сгорела, сгорела ФАКТИЧЕСКИ, если, конечно, считать рукописью незавершенную и, в общем-то, счастливую жизнь
Он любил: отсыпаться после смены, играть в футбол с сыном, пирог с капустой, баню, отпускать летом бороду, пиво, праздники, дарить жене красивые вещи.
Он не любил: смотреть новости, говорить о политике, пьяных, спорить, жареную рыбу, дождь, наказывать детей, коньяк, похороны.
Он был красив. Плакатной немного красотой. Она мне показывала фотографии. Что необычно: глаза у него не были обведены типичной для шахтера черной линией въевшейся угольной пыли. Он за этим тщательно следил: ему нравилось быть красивым.
Одиннадцать лет назад она в него влюбилась и завоевывала год. Зато потом, полюбив ее и женившись, он всем рассказывал, как ее добивался. Их семье завидовали все. И друзей у них было много. Входная дверь не запиралась.
Они не были богаты. У них не было стиральной машины, и она стирала руками. Мебель он сделал сам, очень хорошо. А зимнюю одежду и обувь они покупали на рынке раз в несколько лет.
У них были книги. Он любил Пикуля и Дюма. А у нее — целая полка специальной литературы, потому что она медсестра в детском саду.
По выходным они ходили в парк и катали детей на каруселях. И он готовил обед. Он хорошо запекал мясо. И смотрел футбол, пока она гладила простыни и рубашки.
На дни рождения, ее и детей, он делал стенгазеты. С фотографиями и карикатурами, со смешными стихами. Пятнадцать газет, свернутые в рулоны, хранятся на шкафу.
Дети учатся хорошо. Сын занимается карате. Дочка — танцами. Дочка пошла во второй класс, сын — в четвертый.
Месяц назад их отец ушел на работу, и больше они его не видели. Даже на похоронах — ведь его несли в закрытом гробу.
Дочка спрашивает: «Мама, ты не уйдешь к папе?» Сын напряженно прислушивается к ответу. Она отвечает: «Нет, конечно».
За десять лет брака она разлучалась с мужем два раза.
Тогда им было чуть за двадцать, всего два года в браке. И вот ему не дали отпуск. Ей пришлось одной ехать в пансионат по профсоюзной путевке, но без него все было немило. Как-то субботним вечером она не пошла со всеми в кино. Сидела на кровати и делала маникюр.
И тут с балкона послышался его голос. Как ни в чем не бывало он спросил: «А у нас найдется йод?»
Не отсыпаясь после смены, на громыхающем автобусе он несколько часов ехал к ней. И, уже подойдя к корпусу, решил сделать сюрприз. И забрался через балкон на второй этаж. А в подарок ей он привез котенка, из-за которого потом у нее всю оставшуюся неделю не было ни минуты спокойной. Он влез на балкон, из-за пазухи торчала голова перепуганного котенка, на груди — жуткие царапины, потому что котенок намертво вцепился когтями…
Она смеется, когда рассказывает об этом своим сорванным голосом. Я видела, как она сорвала голос. На похоронах начальник его участка монотонно бубнил про «смерть вырвала из наших рядов» и про «отличника производства». Начальник не отпустил его в отпуск неделю назад. Если бы отпустил — она не стояла бы сейчас над закрытым гробом.
Его матери не помогли лекарства. Его мать все время падала в обморок, деловитые женщины в белых халатах били ее по щекам, мать приходила в себя, начинала выть и снова соскальзывала в обморок.
И тогда она, его вдова, стала кричать. Она называла их всех убийцами и вырывалась из рук смущенных мужчин, которые тихо пытались ее урезонить. Ее крик становился все более хриплым, а потом деловитая женщина с осуждающим лицом сделала ей укол.
Когда она рожала первого ребенка, муж маялся под окнами. То был первый случай в истории роддома, когда пресыщенная видом человеческого волнения и страха вахтерша все же сжалилась и впустила перепуганного папашу. Хотела уложить его на своей койке, но он не мог спать, и вахтерша напоила его чаем, а потом полночи гадала на картах и посулила большое счастье ему, его жене и их будущим детям в количестве не менее пяти.
И ей теперь кажется, что те трое не успевших родиться все же встретились со своим отцом.
В октябре ему исполнилось бы 32.
«Компенсацию» от правительства она потратит на выплату долга по квартплате.
Она корит себя за то, что ничего не почувствовала. У нее не забилось сильнее сердце и не подкосились ноги в те минуты, когда он, отравленный удушливым газом, опаленный нестерпимым жаром, сбитый с ног каменной волной, корчился, умирая и даже не сознавая, что это — все.
В эти минуты она продолжала спокойно готовить обед. Окрошку.
Ей позвонила даже не подруга, а так, знакомая. Жена начальника другого участка. Спросила, как дети. Спросила о самочувствии. А потом неуверенно сказала, что там рвануло и вроде ребят завалило. Много.
Она пришла в себя уже там, у шахтоуправления, в толпе таких же, как она. И их, таких, становилось все больше. Потому что счет оставшихся под землей пошел уже на десятки.
На земле плакали, утешали друг друга, пытались бодриться, бросались к каждому человеку, имеющему отношение к информации. Но люди, имеющие отношение к информации, опустив глаза, пробегали мимо.
С завыванием подъезжали все новые машины горноспасателей. Мужчины в брезентовых робах спускались туда, где дым, смрад, пыль и мертвые люди.
В прокуренном кабинете директора орали друг на друга, тыкали указками в карты, отрывисто говорили по телефону, ходили взад-вперед и очень боялись. Боялись суда, уголовной ответственности, финансовых убытков. Боялись кодовых слов «техника безопасности». Боялись смотреть в глаза женщинам. Но женщинам туда хода не было. А если бы был, то глупым курицам велели бы не путаться под ногами и не терять надежду.
А женщины знали, что надежды нет. Они, эти женщины, жили на свете не первый день. Они уже стольких похоронили, тая в душе постыдное облегчение оттого, что хоронят ЧУЖИХ мужей, отцов и сыновей. И теперь они платили за это непомерную цену. Надеяться было нельзя, но они пока плакали тихо.
Вот уже сутки они были здесь, забыв о детях. Государственный флаг над входом в шахтоуправление повязали черной лентой.
А потом стали появляться первые списки.
И тогда они стали выть. Это больше не были редкие отрывистые рыдания и тихий плач. Это был общий монотонный вой, и спешно прилетевшие премьер, министры и прочие начальники вжимали головы в плечи, деловым галопом минуя толпу.
Она стала вдовой в числе первых. Фамилия ее мужа была девятой в первом списке. Но она не поверила и кричала, что это однофамилец, и ей до сих пор стыдно за истерику.
P.S.В эти самые часы тысячи мужчин тяжело дышат где-то у нас под ногами.По статистике, по меньшей мере одна женщина готовит сегодня обед для человека, который не вернется НА ЗЕМЛЮ.