ПОСЛЕДНИЙ РЕЛЬС

Рисунок С. Аруханова

Наш корреспондент проводил ХХ век с вокзала. Навсегда?

Ленинградский вокзал. Полночь. Люди, потерявшиеся на пороге веков. Они никого не ждали. Но пришел ХХI век.

Пришел, когда боязливая стрелка попыталась соединить эпохи, а вокзальная публика замерла в надежде, что именно этот кусочек металла способен изменить сложившийся порядок вещей.

Условности — хитрая штука: они помогают выжить, но мешают жить, поскольку благодаря им забываешь, что порядок вещей определяешь именно ты, как, собственно, и эпоху. Эпоха, она вообще одна — только твоя. И нечего тут соединять.

И потому, как только пробили куранты, часы пошли по окружности своим заведенным ходом. А люди — своим. Ведь даже если идти против часовой стрелки, все равно будешь бродить кругами.

Говорят, все дело в радиусе. Если он слишком велик — уйдешь от себя и не найдешь дороги обратно, а если мал — приходится рвать поводок. Только не рвется. А если по живому?

Укаждого есть своя новогодняя сказка, которую обязательно нужно попытаться осуществить или хотя бы рассказать, потому что в ином случае она задохнется где-то там, чуть правее селезенки.

В эту новогоднюю ночь я пошел на вокзал. Тому было много причин, и одна из них — моя сказка, которую очень хотелось оживить. (Я еще не знал, что так не бывает. Мне казалось, что на рубеже тысячелетий с каждым обязательно что-то случится, правильное и теплое.)

Все равно... Дороги или их отсутствие приводят человека на вокзал. Любые дороги: к дому и из дома, и даже если дома нет, и даже если он есть, но кем-то занят или туда просто идти не хочется... Поездам же привычно опаздывать.

(Интересно, слова «поезд» и «опоздать» хоть когда-нибудь, но однокоренные? Неважно, что об этом думают филологи, я знаю точно: слово «опоздать» было раньше. А затем какой-то шутливый пессимист, чуть укоротив, присобачил его к тому, что движется в темноту, — по расписанию, но бесполезно.)

Собственно, на вокзале самое главное место — камера хранения. Когда-то было еще и бюро находок. Но сейчас редко кто чего забывает.

Забывают только людей. И потому один раз в году — в новогоднюю ночь — весь вокзал превращается в такую большую камеру хранения. Здесь собираются те, кого позабыли. Или — кто потерял себя сам. Или те, кто спешил, но потом поняли, что спешить, собственно, некуда, или — что уже опоздал.

Сдетства помню звук ложечки о стакан и звон стакана о подстаканник. Они убаюкивали и напоминали, что мы едем в том месте, где существуют чашки.

Пластмассовая ложечка бесшумно упала на пол. Я ее метнул сгоряча — ну не звучит: ни она, ни пластмассовый стаканчик, и даже пластмассовый столик издает какой-то невнятный звук. Они лишь глухо шуршат, как если бы слушали сердце через стетоскоп, обернутый в вату.

Звучит лишь сотрудник милиции — его, очевидно, интересует, зачем я швыряю посуду на пол Ленинградского вокзала за пять минут до наступления миллениума. Я объяснил, как мог: мол, для распития шампанского ложечка ни к чему. Сержант согласился.

Тут самый разнообразный народ, что потерялся на пороге веков, засуетился, зашевелился, как-то вздохнул в унисон. Стрелка дергалась в сторону нового тысячелетия.

Сержанту я сказал, что водку со своими он выпить еще успеет, и налил шампанского. Сержант согласился. Стаканчики сдвинулись в шуршащем согласии с окружающей ночью и суетой, заслонив дальний план: двух засаленных женщин, которые тоже что-то сдвигали, сидя на потемневшей от человеских ног кафельной плитке.

Я рассказал сержанту, что Новый год — в принципе ерунда. Условность, придуманная людьми, чтобы таить в душе надежду на желания, которые обязательно сбудутся.

Какая-то полная дама пыталась протиснуться между мной и прилавком, пыхтя, что я занимаю на ее пути слишком много пространства. Странная женщина: она пробирается к месту у стойки с пятьюдесятью граммами водки и пытается не опоздать к последнему удару курантов, будто эта водка и есть пропуск во времени. И к этому самому времени нужно срочно занять какое-нибудь пространство, пусть и за счет окружающих, и выполнить ритуал заполнения места в желудке.

Хихикнул про себя: вот желудок там и окажется, а вы, дама, — нет.

Меня-то самого вообще раздражает необходимость заполнять какое-то пространство: время или просто объем — все равно. Нет завтра и нет вчера, есть только вечное сегодня. Оно бесконечно вообще, но конечно для каждого из нас в частности.

Сегодня и завтра люди придумали, чтобы жить порциями — так легче. А в этом мире нет четко отпущенных порций. Поэтому нельзя говорить «до завтра». Можно — «до свидания», и надеяться, что оно будет сегодня.

Да, кстати, уже сегодня. И поэтому можно уже не надеяться. Если не считать, конечно, случайных свидетелей моего перехода из века в век.

А сержанту взгрустнулось... Или просто мне так показалось, а ему стало скучно от философствований на пустой желудок. И он, хряпнув еще грамм пятьдесят и зажав нос, чтобы не выпускать послевкусие, пошел к своим и к копченой курице.

Он надеется, что ее еще не доели.

Хм, страж порядка... Все мы — стражи порядка вещей, с которым внутренне не согласны, но смирились, срослись, как с полипом, и сторожим, будто единственную ценность. Сторожим из опасения, что иначе вообще будет нечего сторожить.

Собственно, обо всем об этом мне рассказал сердитый дед: почему здесь собрались эти люди. «Они встречают надежду».

Дед был чуть-чуть похож на профессора Плейшнера, так и не нашедшего Цветочную улицу. Очень был бледен и дышал так, как будто хотел надышаться до конца. Я предложил ему валидол, он отказался раздраженно, будто я сморозил какую-то глупость.

Забавно: надежду можно обрести, она свалится внезапно, как пыльный мешок с антресолей; ее можно потерять, как всякую не нужную уже в хозяйстве вещь; она может разбиться, как пепельница, подаренная кем-то когда-то любимой, — последнее, что осталось, кроме памяти. (Но память, сами знаете, ненадежная штука, и с ней тоже происходят отвратительные вещи: она может уйти, не попрощавшись и хлопнув дверью, потому что, например, ее посчитали больной.)

Еще надежду можно тешить/лелеять точно так же, как и самолюбие, — бесплодный процесс: надежда на это не реагирует. Надежда так же может вернуться, но это всегда неприятная неожиданность, как нелюбимая жена, прибывшая из командировки. Зачем нужна старая надежда, когда надеялся на новую?

Но вот чтобы надежду встречать... Интересно, что чувствует человек, к которому надежда зашла выпить чаю? Наверное, проклинает себя за лень, потому что на пыльной кухонной полке осталось всего два пакетика чая «Липтон». (Говорил же: сходи в магазин...)

Кстати, валидол не помогает от жизни. В этом дед прав, и я действительно сморозил что-то не то...

Девушка. Смешная. (Ее, наверное, зовут Маша — такие все Маши.) Неудобно уселась в пластмассовом кресле и положила перед собой мобильный телефон. Нет, она на него не смотрит, принципиально (вот еще, больно надо)... Но ждет. Она, конечно, перестала надеяться, теперь она просто встречает надежду о том, что ее кто-нибудь вспомнит.

Глупо... Я хотел ей сказать, что для того, чтобы тебя вспомнили, нужно самому хоть кого-нибудь вспомнить. Но передумал: во-первых, не поверит, а во-вторых, сам не выключил телефон. Конечно же, это просто по привычке, потому что я уже всех вспомнил и всех поздравил, кто был временно доступен.

Нет — звонок. «Да, спасибо. Тебя тоже. У нас тоже весело». И в подтверждение сказанному дал послушать хор первокурсников, которые уже остаканились в общаге, а сейчас пришли к первой электричке, чтобы двинуть лицом в какой-нибудь подмосковный сугроб.

Еще срывающимися пубертатными голосами студенты пели про тетю, которую не потеряешь, ежели полное наличие ее отсутствия.

«Думайте сами, решайте сами: иметь или не иметь».

Ирония судьбы — для благодарных вокзальных слушателей это дилеммы не составляло. Все решено давно. И за них. Но никто не говорит, что они сами в этом не виноваты. Очень даже виноваты, поскольку принимали поначалу за легкий пар то, что потом оказалось невосполнимой и тяжелой утратой.

Оглядел зал с высоты балкона. Суеты меньше, чем всегда. Люди передвигаются неторопливо, причастные к смене эпох, но забыв о бессменности расписаний. Или просто застыли: загадали желание или констатировали, что оно опять не сбылось.

...Подвыпивший мужичок, в усах и смешной старой шапке, с опрокинутым взглядом: то ли от него ушли, то ли он ушел — сам пока не разобрался (да, ведь не каждому попадается своя улица Строителей).

...Проститутка, которой недодали, как всегда. Но не в деньгах дело, и ругается она не по этому поводу. А потому что «быть может, кто из проезжающих посмотрит пристальней из окон» — опять не сработало. Хотя в ее парадоксальном решении — продавать свою любовь, чтобы найти чужую безвозмездную, — изначально была заложена логическая ошибка. И она это знает. И потому ругается. По привычке.

...Безногий солдат-инвалид. То ли с первой чеченской, то ли со второй, то ли просто прикидывается... Он смотрит на девушку с телефоном, как вор на картину Крамского «Незнакомка» — и работа, и что-то личное. Сам не подозревая, что являет собой живую иллюстрацию одного из опытов Монтеня: «Любишь, когда догоняешь того, кто убегает». Монтеню было легко говорить — он мог ходить. Этот не может, потому и любовь для него — что-то оставшееся от первой постели: сомневающийся поцелую, от которого помнится лишь легкий запах перегара — ничем не изжить. А незнакомка в итоге подаст ему десятку, а он ее не возьмет. И десятку тоже.

...Влюбленные, целующиеся прямо под часами, стрелки которых отсчитывают время до их разлуки. Ведь она все равно будет: мужу иногда надо ходить на работу, а жене — в магазин. (Опять парадокс: если расстаться сразу, то разлука будет одна, а если жить вместе, то жизнь эта только из разлук и будет состоять...)

АНадежда — не Дед Мороз. Она, по-моему, та самая суетливая пожилая тетка со стаканчиком водки... Все ее ждут, потому что всем от нее что-то надо. А она устала, и одинока, и одышка уже, и сил нет, и ей самой надеяться давно уже не на что — сама к себе ведь не придешь... Вот и встала к нам с сержантом за столик, чтоб хоть кто-то не беспокоил. Ведь как могут побеспокоить человек при исполнении и хозяин дорогущей бутылки шампанского?

Или все не так... Или она просто устала ходить между всеми, кто зовет ее, зовет и как-то не замечает. Потому что все ждут какую-нибудь Снегурочку, а она, надежда, стара, как человечество, так же замучена, раздражена, одинока и унижена. Прежде всего тем, что такая, какая она есть, она никому не нужна.

Значит, и старик наврал. На вокзале люди встречают мечту. Потому что свою надежду они уже прошляпили.

Мечта, она что, она от боя часов не зависит. Она вообще ни от чего не зависит, поскольку ее все равно на всех не хватает.

Так что «в очередь, сукины дети». В очередь! Толпитесь теперь у бюро находок, быть может, кто-нибудь честный, найдя в привокзальной грязи, вашу мечту все-таки сдал. Мечта-то пошла нынче мелкая, поддающаяся описи сонной дежурной.

Все. Пора уходить. Первый поезд со студентами, поющими «До свиданья, мой любимый город, я почти попала в хроники твои», уже отошел пока еще в темноту. Глупая песня, все мы попали в хроники прошедшего века. Только этих страниц никто никогда не прочтет, поскольку каждый пишет свои.

Конечно, можно было пойти с девушкой, и она была б не против (в такие моменты тянет на приключения, потому что кажется, что они могут изменить сложившийся порядок вещей. Но приключения обычно заканчиваются головной болью, а порядка вещей никак не меняют).

Можно было бы напоить суетливую тетку шампанским. Можно было...

И уж я хотел было учудить что-нибудь из вышеприведенного, как мои порывы остановили люди в синих комбинезонах, тащившие носилки. На носилках лежал тот самый дед — профессор Плейшнер, который все знает про надежду.

О чем была его надежда, стало ясно сразу, как только я увидел его умиротворенное лицо, проносимое мимо. Черт возьми, а ведь красиво придумал — на вокзале, на границе веков, как философ Мераб, только с трубкой в кармане!

Плейшнер тоже красиво придумал — полетать на Цветочной улице после многих лет тоскливого рабства (только жаль, что Блюменштрассе в Берне на самом деле нет). Но, судя по спокойным голосам людей в синем, московский Плейшнер просчитался: надежда пронеслась мимо него в карете «скорой помощи», приехавшей слишком вовремя. И если немца подвел воздух свободы, смертельный для арийского педанта, то московского мизантропа — сочувствие окружающих, объяснимое, впрочем, нежелательностью трагедий во время праздника, и педантичность медиков, продиктованная стремлением как можно быстрее вернуться к столу.

Вот законная странность: любая красивая форма разбивается о мельчайшие нелепицы, которые, быть может, суть наша жизнь.

И потому я не стал никого приглашать. К чему? Ведь все они пришли на вокзал не за этим... И уйдут рано или поздно не с тем и не так, как им, быть может, хотелось.

Все пришли, чтобы удостовериться в сложившемся порядке вещей, прошляпить надежду и уйти, пожимая плечами: «Что я вам говорил...»

А я что здесь делал? Встречал надежду, терял свою мечту, крал чужую?

Нет, просто пил шампанское за Новый год и Новый век, в котором будет известный всем и давно устоявшийся порядок вещей. А мы — его часовые.

Или — тюремщики.

Москва. Ленинградский вокзал. Ночь с XX века на XXI