В ТАНЦЕ НУЖЕН МАСТЕР ПОДДЕРЖКИ

Боевые львы: российский танец непобедим. (Фото Владимира Луповского)

Театральный продюсер Лев Шульман: «Провинция — она в голове, как и разруха». Шульман этот тезис обосновал, за несколько лет сделав Екатеринбург российской столицей современного танца

Екатеринбуржец Лев Владимирович Шульман — театральный администратор нового типа. То есть хорошо забытого старого — как и Сергей Дягилев, он ведет публику за собой, формирует новые вкусы, высматривает и ангажирует самых талантливых, обеспечивая небогатую, но интересную жизнь своим сотрудникам.

«Провинция — она в голове, как и разруха». Единственный в России факультет современного танца — в Гуманитарном университете г. Екатеринбурга, и без Шульмана (который теперь там декан) он бы не состоялся. Фестивали новой импровизационной музыки, немого кино и нидерландского искусства проходили на Урале в пору шульмановского руководства екатеринбургским Центром современного искусства. Ездить мимо Москвы на Урал знаменитости типа Йоса Стеллинга начали именно тогда. Он придумал и создал «Провинциальные танцы» — самую известную российскую компанию современного танца. Он подарил ее коллегам при разделе имущества и все начал с нуля.

Его педантичность и перфекционизм — почва для легенд и ужасных слухов. Шульман сам готов пошутить на эту тему: «Люблю ли я людей? Кушать — да, а так — не очень». Правда же в том, что студенты факультета у себя на родине за свои деньги получают европейское образование по российским ценам и лучших танцовщиков и хореографов в роли преподавателей. Читают Станиславского, Гротовского, Михаила Чехова, Питера Брука. Ездят на фестивали в Европу и Америку. В отсутствие бюджетного финансирования честную и интересную жизнь студентам может обеспечивать только фанатик танца.

— Лев Владимирович, в какой момент вы стали администратором? Ведь у вас режиссерское образование.— Жизнь заставила. Когда я в конце 80-х создавал театр «Провинциальные танцы», то создавал этот театр для себя. Чтобы самому там что-то делать. Очень скоро стало понятно: если ты хочешь, чтобы механизм работал так, как тебе это нужно, то ты сам и должен организовывать его работу. Постепенно я стал заниматься только организационной стороной дела. На собственное творчество уже не хватало ни времени, ни сил. Самое главное — превратившись в организатора, в администратора, продолжать оставаться художником.

— Пожалуйтесь, трудно ли быть в России театральным администратором?— Да какой же я администратор? Скорее чернорабочий. Насчет того, что трудно... А чего жаловаться? Раньше я очень любил это дело, в смысле — жаловаться. До момента, пока мне не посчастливилось пообщаться с великим армянским композитором Аветом Тертеряном. Как-то Тертерян рассказал, как однажды к нему пришел молодой композитор и стал говорить о том, как ему тяжело заниматься: все сочинить, написать да с оркестром договориться — столько усилий...

Тертерян ответил юноше: «Слушай, если это так тяжело — не занимайся этим!»

Это был очень важный рассказ в моей жизни. Теперь, если кто-то начинает жаловаться, я говорю, в том числе и самому себе: если тебе трудно — займись чем-нибудь другим. Если ты продолжаешь этим заниматься — перестань жаловаться. Парням, которые водкой торгуют, по-своему тоже нелегко.

— Почему Екатеринбург — столица российского современного танца?— Вам сказать, что по этому поводу говорят критики или как оно есть на самом деле? Потому что есть я. И я есть здесь, в Екатеринбурге. До создания «Провинциальных танцев» здесь никто и не слышал ни о танце модерн, ни о современном танце.

А сейчас, когда паровоз покатился и процесс идет, уже не во мне одном дело. Но о том, что я — один из тех, кто заварил кашу современного танца в России, надо, не стесняясь, говорить. Я раньше стеснялся, а потом перестал.

— Почему современный танец стал доминирующей идеей, ведь вы чем только не занимались — и кино, и джазовые фестивали!— Нет, на самом-то деле я всем этим занимался параллельно. А движение в сторону танца было, скорее, бессознательным. Я всегда не любил в театре слово, разговор, текст. И сейчас любой драматический спектакль могу смотреть до тех пор, пока на сцене молчат. Еще в совсем юном возрасте я делал одну театральную постановку, заставляя актеров на репетиции говорить на имитации немецкого языка, именно на имитации, чтобы вообще никто не понимал, что говорится. Чтобы дело было не в слове.

Как раз в то время один мой знакомый, который руководил театром глухонемых, в силу обстоятельств должен был покинуть коллектив и хотел передать его с рук на руки. Какой класс, подумал я, ведь это то, что я ищу. Что-то не склеилось тогда, но зерно заронилось: вот способ уйти от сотрясания воздуха.

— Есть ли какая-то танцевальная или иная организация в мире, на чью административную модель вы равняетесь? Или все понятия comme il faut в этом смысле — у вас в голове?— Как-то ночью в 1994 году позвонила из Москвы критик Наталья Чернова и говорит: «Скоро фестиваль в Волгограде. Привезешь спектакль?» — «Привезу». А у самого на тот момент — ни труппы, ни идей каких-то особенных, так как все проблемы и вопросы — из совсем другой сферы. Но, тем не менее, за неделю придумали спектакль, за четыре — поставили. Сорокаминутный спектакль с двумя исполнителями.

Ну, съездили в Волгоград на фестиваль. А спустя несколько лет к нам в Школу современного танца приехала давать мастер-классы французская танцовщица Паскалин Веррье. Выяснилось, что она тоже была на этом фестивале и видела тот спектакль, который был для нее одним из самых сильных впечатлений из всей программы.

Это я к тому, что кто-то ведет за руку, не на все моя воля. Как-то поехали с начальником городского управления культуры решать какие-то проблемы очередного фестиваля. Все вопросы удачно решили, после чего нам предложили выпить коньяка (в 11 часов утра — это сильно). На обратном пути он меня спрашивает: «А какие дальше планы у центра?». И вдруг я неожиданно для себя говорю: «Вот, собираемся с нового сезона открывать при центре школу современного танца». Почему это тогда из меня выскочило? Думаю, не утренний коньяк был тому причиной... В любом случае, через 9 месяцев открылась школа, которая через пять лет послужила основой для создания факультета.

— Какова доля государственного участия в ваших проектах и какие у вас отношения с грантовыми фондами?— В январе центру будет 10 лет. Город за это время дал на проведение наших проектов, по самым завышенным подсчетам, порядка 50 тысяч долларов. А мы же сами привлекли на эти проекты различных западных денег около миллиона долларов — таков наш вклад косвенными инвестициями в культуру города. Крошечные деньги иногда подбрасывала область...

— Ваш факультет и школа ютятся в подвале, студенты здесь проводят дни, света белого не видя. Вы проповедуете сектантство во имя высших идей?— Я бы не называл это сектантством. Жизнь в нашей стране толкает на то, чтобы максимально от нее отгородиться, но она все время вмешивается, причем в каких-то странных, изощренных проявлениях.

То пожарные придут, то СЭС, то выпала откуда-то организация по охране труда: ступеньки у нас, мол, на лестнице какие-то не такие (а на улице ступеньки их устраивают, что ли?), то какой-нибудь энергонадзор и т.д. и т.п — в общем, все хотят есть, и это понятно. И все хотят принять посильное участие в творческом процессе... Вот от этой жизни надо закрываться.

Мне кажется, в любом случае, если ты хочешь сделать что-то серьезное, нужно уходить за забор и подпирать за собой ворота. И уже там, за воротами, стать сильным и приготовиться к той жизни, которая нас окружает.

— Станут ли ваши студенты искать счастья в западных труппах, и допустите ли вы это?— Они не рабы, как я могу им препятствовать? Они учатся здесь за свои деньги. Пусть что хотят, то и делают. Хотя я конечно же мечтаю о том, что они найдут применение своим силам в России.

— Сколько стоит обучение?— У нас самый дорогой факультет в Гуманитарном университете г. Екатеринбурга. Цены устанавливает совет учредителей университета. С нынешнего сентября один месяц обучения стоит три с половиной тысячи рублей — за эти деньги студент имеет все. Примерно столько же университет доплачивает за каждого студента нашего факультета ежемесячно. Вообще-то Гуманитарный университет — коммерческий вуз, созданный в том числе с целью получения прибыли. Сложившаяся ситуация, когда вуз доплачивает за обучение студентов, — целиком заслуга ректора, профессора Льва Абрамовича Закса, который заставляет всех это терпеть и выстраивает систему аргументов.

— Существует ли взаимосвязь между деятельностью факультета и школы танца?— Раньше в школу мы брали всех желающих от 8 до 30 лет, философия была: неталантливых людей не существует — танцуют все (!). Жизнь показала, что танцуют не все, талантливых людей очень мало. Уже второй год школа ориентирована на тех, кто в будущем планирует поступать на факультет.

Модель-то идеальная: три года школы учатся на танцовщиков, пять лет факультета — на хореографов-постановщиков и преподавателей. Тот, кто успешно окончил школу, на факультет принимается без экзаменов — преподаватели те же самые, абитуриента вдоль и поперек знают. Вот длительный цикл серьезной подготовки. А Центр современного искусства, под крылом которого существует школа, обеспечивает прокат созданной танцевальной продукции: в ней — и учащиеся школы, и студенты факультета.

— Дайте вашу оценку современного российского танца как «Дягилев наших дней». Вас так называет балетмейстер Геннадий Абрамов, которого вы переманили из Москвы на позиции худрука факультета(Абрамов создавал вместе с Анатолием Васильевым «Школу драматического искусства» и ставил танцы в фильмах. Кадрили Сергея Юрского в картине «Любовь и голуби» и танцы Нонны Мордюковой в «Родне» — его. — Прим. ред.)

— Современному российскому танцу не больше 12 лет, и явно закончился период любительщины. Психологи подсчитали, сколько времени может существовать на энтузиазме некая система: семь лет. Лимит давно исчерпан. Необходим переход в класс профессионалов. Если это произойдет, все будет нормально. Если нет, все завоевания и начинания сойдут на «нет».

Наш факультет — шаг в сторону профессионализации. Понятно, что это некие частные усилия. А для перехода на следующий уровень усилия должны быть общими, даже тотальными. Я ненавижу разговоры об этом, весь вопрос в деньгах. Если не будет нормального финансирования — ничего не будет. Потому что период энтузиазма закончился.

Нельзя без конца требовать от людей оголтелой и бессребренической любви к танцу и рассчитывать на то, что эти люди год за годом из последних сил будут выдавать серьезный художественный продукт.

Возможна ли в России мощная государственная поддержка современного танца, как во Франции в свое время танец был поддержан Франсуа Миттераном и социалистами? Оказалась же возможной внезапная государственная поддержка кино или горно-лыжного спорта, дзюдо, тенниса, православной церкви. Все возможно. Но пока — Шаолинь. Уральский Шаолинь.