ГДЕ ПРОДАЕТСЯ ВДОХНОВЕНЬЕ?

Покажусь ли сентиментальным болваном, прощально оплакав образ свободной прессы, еще недавно тешивший душу? Да, мол, демократия вообще подгуляла, но зато чем можно гордиться, так этой самой свободой слова.Боже меня упаси вновь мусолить телеперсоны, чьи скандально яркие имена за предвыборную страду не поминались без ругательных прибавлений: «продажность», «продажные». Да, собственно, что ж и ругаться? Рынок, господа!..

Не очень шучу. Первым рыночником из российских писателей был Пушкин, с общепамятной безбоязненностью заявивший о продажности своей рукописи. Выслушав от книгопродавца: «Не продается вдохновенье, но...», его Поэт поломался и уступил: «Вот вам моя рукопись. Условимся». То бишь — назначим цену. Правда, перешел при этом на прозу.

Нормально! Иное дело, когда не в «Разговоре книгопродавца с поэтом», а в «Разговоре с фининспектором о поэзии» (осознавши ли аналогию?) Маяковский и торговаться стал по-иному: «Поэзия — та же добыча радия. ...Поэту в копеечку влетают слова». То есть ему-то казалось: он отстаивает достоинство своего ремесла, но сакраментальное «та же» ставило «язык богов» на конвейер и на прилавок. Наравне с товаром, предназначенным на продажу.

Маяковский думал, что шутит, обращаясь к совчиновнику: «Спасибо... не тревожьтесь... я постою...» В реальности он, очень возможно, стучал в бухгалтериях палкой. Но он уже там, внутри. Сама поэтика, которая никогда не лжет, выдает эту его поглощенность системой: «Говоря по-вашему, рифма — вексель». По-вашему!

Что ж, выходит, Владим Владимыч всего-навсего обогнал на стезе рынка Александра Сергеевича (в чей дом книгопродавец Смирдин приходил не без робости)?

Не хулю советского классика. Просто пытаюсь понять. В конце концов даже его заявление: он ставит свое перо в услужение — «заметьте, в услужение» — партии и государству, хотя бы вызывающе демонстративно. Честно. Вы, мол, продаетесь стыдливо, а я заявляю о том «во весь голос».

Он и не продавался. Он был запродан — ради идеи социализма или чего-то подобного, а из такой запроданности не выйдешь, дабы перепродаться. (Если разочаруешься — конец. Пуля, как у Маяковского.) Продаваться можно многажды, оказаться запроданным — один раз.

А в наши смешные дни — что ж, вернулись к рынку по-пушкински? «Вот вам моя рукопись» (или эфирное слово)? «Условимся»?

Но тут не продажность (попробуем произнести это слово внеэмоционально, как рыночный термин). Тут именно что запроданность. И снова — не кому-то конкретно (раньше — Сталину, нынче, скажем, Березовскому). Снова — идее. Только теперь уж идее денег — самой по себе. Фетишу. «Злату». «Все куплю», — сказало злато; «Все возьму», — сказал булат. А, кстати, булат (не Окуджава, увы) держит слово, и тотальное «все куплю» — это начало, которое, как правило, и ведет к власти железа...

Да. Сегодня продаются не имяреку. И продается не сам по себе имярек. Продается то, что не продавалось, о продаже чего не мог помыслить не только Поэт, но и Книгопродавец, человек рынка. И я благодарен Виктору Ерофееву за честную четкость формулировки: вдохновение появляется, сказал он, когда знаешь, что получишь хорошие деньги. Чему нагляднейшее подтверждение — истинная вдохновенность, с какой те же телеведущие талантливо, страстно мочили, кого велят.

Нет, ребята, вы все-таки не продались. Из продажности есть хотя бы гипотетический выход, побег или загул. Даже литератор с позорно знакомым именем, Булгарин, случалось, ершился, гневил цензуру, а почему? Потому что был какой-никакой, но рыночник. Продавался, однако и сам покупал — например, благосклонность начальства, которое позволяло ему гульнуть налево, напечатать то, чего не разрешило бы Пушкину.

И из этой, новейшей, «идейной» запроданности выхода тоже нет, кроме как... Но и «кроме» отсутствует. Право на пулю (которой, естественно, никому не желаю) отменено. Можно разочароваться в социализме, но как разочароваться в деньгах? Тем паче — в «хороших»?

...А иллюзий своих — жаль. Насчет свободы — особенно.