«ПРОЧИЕ РАСХОДЫ»

(Фото Вячеслава Измайлова)

Последний день работы начальника 124-й лаборатории по идентификации погибших в Чечне полковника Щербакова

124-я Центральная лаборатория медико-криминалистической идентификации Министерства обороны единственная в России занимается идентификацией погибших в Чечне. Использует все технологии, известные в мировой практике. Имеет международный сертификат соответствия, позволяющий сотрудничать с Интерполом. Здесь был разработан и опробован уникальный метод «трехуровневой штрихкодовой идентификации», позволяющий в считаные минуты опознать человека, информация о котором была предварительно (при жизни) систематизирована. Скрупулезная научная работа позволила идентифицировать 84,8% погибших в первой чеченской войне и уже 98,6% — во второй.

Виюне из Ростова пришло известие — начальника 124-й лаборатории полковника Владимира Щербакова увольняют в запас. О том, как он работал и сколько сделал для погибших и их родственников, наша газета писала неоднократно. Последний раз — в сентябре прошлого года, когда поводом для поездки в Ростов нашего корреспондента Вячеслава Измайлова стала гибель 119 пассажиров вертолета «Ми-26», идентификацией которых в те дни занимались в 124-й. Что тучи над ним сгущаются, стало понятно еще тогда. Чтобы избавиться от неудобного Щербакова, нужен был повод. Повод нашелся — 50-летие полковника, позволившее тут же уволить его в запас.

О причинах своего увольнения полковник Щербаков выразился предельно ясно: «Напишите: уволен за неудобный характер».

Самая страшная тайна войны — ее жертвы. Это в России уже проходили. Их число за последние две чеченские называть нет смысла, поэтому Щербаков эту статистику не озвучивает, коротко бросив на ходу: «Пусть Ястржембский отчитывается — его компетенция». Сам Щербаков последние десять лет положил на то, чтобы всех погибших можно было назвать поименно. Даже того, кто сгорел в бэтээре дотла и в «списках не значился», и того, от которого «фрагмент левого предплечья и обрывок форменных брюк».

Лаборатория, которую он создавал последние годы, уникальна. Работа самого Щербакова и его людей — редкий пример исключительно честного отношения к делу, которое в армии в дефиците. В ближайшие месяцы 124-я станет одним из подразделений Центра судебных экспертиз Северо-Кавказского военного округа. Лично у Щербакова нет сомнений в том, что это намеренный шаг по деквалификации «неудобной» лаборатории.

Мы встретились 3 июля, в последний его рабочий день. Он открыл дверь кабинета еще своим ключом, сел и замолчал. Не до корреспондента было ему, не клеился разговор. Но тут в кабинет влетела какая-то тетка с бумажками: «Ой, Владимир Владимирович, вы меня простите, я тут опись вашего кабинета делаю. Мне батареи посчитать надо…». Щербаков расхохотался: «Да не спер я ни одной!».

Стало легче. Пили зеленый чай, что-то он рассказывал не слишком значимое. И как-то незаметно перешел на монолог. Возникло ощущение, что он его выстраивал годами. Вернее, формулировал. Свой взгляд на профессиональный долг, а по сути, на жизнь через призму смерти. Честнее не придумаешь. Я не перебивала, потому что, уходя, настоящие люди случайных слов не говорят.

«…Я начинал в Ростове в 92-м. Знаете, как тогда акты опознания погибших составлялись?! Позовет сержант к убитому двух солдатиков. Спросит: «Это Иванов?». А те — пацаны еще. Их от шока трясет, потому что на месте этого Иванова сами могли бы быть. Распишутся, где сержант показал. Вот и вся идентификация. Глупости было много. С погибшими тогда еще патологоанатомы работали, акты составляли о причине смерти. А матери зачем этот акт?! Ее мальчик от войны погиб, а не от проникающего в живот. У нас в первую чеченскую ошибочных опознаний было до 7%. Это чудовищно много. Вот вы спрашиваете: а надо ли матери знать, что ошибка произошла и похоронила она не своего сына, а чужого? Она уже и оплакала, и успокоилась… Я сам долго не мог на этот вопрос ответ найти. К священникам ходил. Мне отец Георгий сказал: «Ты о душах погибших не беспокойся. Они под присмотром. Эта правда живым нужна, тебе самому». И раввин мне то же ответил, и американский пастор.

…Солдат в нашей армии от перспективы стать неизвестным защищен только жетоном и отпечатками пальцев. Для экспертов эти данные — самые бесполезные. Жетонами солдаты меняются, а дактилоскопию (я специально считал) мы за всю нашу практику применили всего 14 раз. Самый эффективный путь — создание банка данных крови. Храниться образцы могут десятилетиями. Затраты на хранение минимальны. Но государству не нужен такой банк. Значительно выгоднее снять у всего населения отпечатки пальцев, чтобы при случае манипулировать этим самым населением. Дела фабриковать, если понадобится. Это же хамское, ужасное нарушение прав человека.

…Я над вопросом, праведная или нет эта война, думал много. Но окончательного ответа не нашел. У каждого свой маневр. Мой — отстоять принцип: «Мы своих не сдаем. Даже мертвых».

…Судьбой пропавших без вести занимаются в штабе тыла. Двадцать штук полковников сидят, средства осваивают. В 2000 году, чтобы стыд свой прикрыть, строку бюджета «Расходы по розыску граждан, пропавших без вести на территории Чеченской Республики, опознанию, идентификации погибших и захоронению» закрыли. Открыли новую — «Прочие расходы». Прочие расходы — это обустройство новых «стиральных машинок» для отмывания денег — центров судмедэкспертизы, которые, объединяя уже существующие лаборатории, ничего не меняют в системе и меньше всего стремятся заниматься погибшими на войне.

…У нас во дворе лаборатории дерево старое спилить понадобилось. Специальную службу вызывать дорого. Я электропилу завхозу купил за две с половиной тысячи. Потом отчитывался за нецелевое расходование средств.

…В нашей армии солдат — «одноразовый шприц». Использовали — и забыли. Чем быстрее забыли, тем лучше. «Отряд не заметил потери бойца…». Песню такую помните? У нас в Великую Отечественную положили миллионы, кости до сих пор на поверхности лежат. И ничего, памятников Неизвестному солдату по стране наваяли и, считай, долги отдали. В Штатах на 97-й год пропавшими без вести во Вьетнаме числилось 2147 человек. За пять лет они идентифицировали 200 тел. Американцы этот результат считают очень неплохим и работу прекращать не собираются. А что у нас?! По первой чеченской у нас 202 тела не идентифицированы. Их на Богородское кладбище под Ногинск отвезли и захоронили. Ну чтоб начальству было поближе ездить, слезу фарисейскую пролить… Я был в Хорватии, видел, как такую же ситуацию решили. Они построили мемориал на кладбище, а под землей в большом зале установили капсулы с останками. После идентификации — а эта работа идет постоянно — погибшего с почестями хоронят. Идеальное решение проблемы с точки зрения и нравственной, и процедурной.

…Я не пацифист. Я оружие раньше очень любил. Пострелять, в руках подержать, особенно какой-нибудь редкий экземпляр. А за эти годы я здесь такого насмотрелся… таких смертей. Я оружие возненавидел.

…Стенд со списком погибших «Им возвращены имена», который висит в лаборатории, не я придумал. Я такой увидел на острове Оаху, на базе ВВС США. Для меня это, с одной стороны, мемориал, с другой — манифестация нашего труда. Мне важно, чтобы люди видели в своей работе смысл. Чтобы он рутиной не заслонялся. В декларации британских экспертов первым пунктом знаете какой принцип значится? «Наш самый ценный вклад — люди».

…Я, пока тут работал, понял, что сыновья погибшие только матерям нужны. Только им. Жены приезжают реже. Но был один случай. У нас в лаборатории есть метод: череп совмещают с фотографией погибшего. Жена лейтенанта — а парень был красавец, хорошо помню — приехала на опознание. Когда подтвердили, что это ее муж, она на колени перед штативом с черепом встала. Плачет, гладит его, по имени называет… Я многое видел, а от этого душа наизнанку.

…Что от меня хотят избавиться, было понятно. Планировали раньше — не получилось. Несколько матерей написали жалобу в Министерство обороны. Якобы мы тут занимаемся чистой наукой. Над телами глумимся… Несчастные женщины. Тут же приехала комиссия из Москвы, 13 человек. Специалисты-эксперты ни одного нарушения не нашли, а министерские чиновники еще полгода пытались по этой жалобе меня уволить.

Я много чего еще должен. Должен добиться, чтобы в армии был организован сбор базы данных на каждого солдата, — это закреплять надо законодательно. И чтобы прописано было, что использование этих данных возможно, только если человек погиб. Чтобы государство могло отдать последний долг этому бойцу. Буду пробивать это теперь уже как депутат — меня три месяца назад избрали в Ростовскую думу. Должен, но вот не успел подготовить специалиста по трехмерной реконструкции облика…

Что во мне изменилось за эти годы? Я в церковь ходить стал…»

Последняя запись стенда «Им возвращены имена» датирована десятым мая этого года. Неизвестным солдатом рядовой Дмитрий Вахрушев числился восемь лет. Чем расплачивалась Родина с мамой солдата все эти годы, не знаю, но вряд ли слишком щедро платила по счетам… В лаборатории Щербакова ее сыну вернули имя. Теперь за Родину не так стыдно.