ЭТО — СВОИ

Из повести “Болото”

Проза Василя Быкова о войне всегда была горькой. В последние годы стала горчайшей. Точно заново осмысленный исторический пролог к Отечественной — 1920-е—1930-е годы, точно полувековой эпилог к войне и современность предельно обострили и почти обессмыслили усилия и муки героев “Третьей ракеты”, “Сотникова”, “Знака беды”.В новой повести Быкова “диверсионная группа” из Москвы ищет в болотах засекреченную партизанскую базу. Проводник — подросток из соседней деревни.Все бьют по своим. Кто свой в этом мире, кто чужой — нет ответа. И эта самая трагическая нота военной повести, кажется, принадлежит мирным временам

Кое-как намотав портянки, Гусаков торопливо натягивал мокрые кирзачи. Как раз в этот момент из сосняка вылез Огрызков.

— Опять болото.

— А за болотом что?

— За болотом лесок какой-то.

— Лесок? Это же остров Борок! Мы же пришли наконец! — обрадованно объявил Гусаков. <...>

Гусаков не ошибся. На самом мыску хвойной косы, откуда-то протянувшейся в болото, торчали в небо три склоненных бревна, скрепленных в вершинах, — это был тригопункт. На карте он был обозначен цифрой 75,0. Опять же на карте за болотом с четкой подписью “урочище Боговизна” значился хвойный гаек, подписанный мелким курсивом “остров Борок”, — как раз то, что и требовалось. Куда они направлялись, прыгали с парашютами, изнемогали на жаре, пробирались в гиблой трясине. До желанной цели оставалось не больше километра пути. Но — также через болото. <...>

— Так что — пойдем? — усталым голосом сказал старшина, который также вымотался в болоте. Его офицер-

ское обмундирование приобрело жалкий вид. Ровно как и одежда всех остальных.

Однако Гусаков почему-то медлил, словно изменил свои намерения. Стало заметно, что его трясет — от стужи или нервного напряжения, которое вдруг охватило его. Теперь, когда остров Борок он видит так близко и в любую минуту может отправиться туда, вдруг возникла забота: что делать с парнем? Все время, пока они шли сюда, пробирались через болото, он как-то о том не думал. Костя вел, помогал, был им нужен. Но теперь... Командир четко понимал, что на базу его вести нельзя. Но нельзя и отправить домой. Так что же с ним делать?

— Идем, что ли? — нетерпеливо повернулся к сосняку старшина.

— Постой! Ты парня привел?

— Ну я. А что?

Старшина остановился, уже почувствовав что-то скверное в намерениях командира, но еще не понимая, что.

— Не понимаешь?

— Не понимаю.

Он ждал ответа, но командир медлил, видно, ему не хотелось объяснять что-то в подробностях.

— Парня нельзя вести на секретную базу.

Старшина молчал. Видно, эта мысль командира оказалась для него неожиданной, и он в замешательстве опустился наземь.

— Вот тебе и да-а!

Гусаков почувствовал, что тот все понял — не маленький. Тем более, если он диверсант-разведчик, так ничего больше ему разъяснять и не надо.

— Отведешь в сторонку и пристрелишь, — тихо сказал Гусаков и затаил дыхание.

Старшина ответил не сразу.

— А почему я?

— А кто же? Ты привел!

— Я не буду! — подумав, решительно сказал старшина и поднялся на ноги.

— Категорически?

— Категорически.

Озабоченно потоптавшись на месте, Гусаков рассеянно вгляделся в болото, которое все больше уходило во мрак. Еще немного времени, и высокие деревья за болотом застелит сизый туман. Надо запомнить направление, подумал он, чтобы не сбиться в ночи. Не хватило самую малость светлого времени.

— Поди позови фельдшера, — сказал командир.

Старшина поднялся и молча полез в сосняк.

Оставшись один, Гусаков молча ругал себя за оплошность — вовремя не сообразил, чем это может обернуться. До сих пор все шло хорошо, они без потерь и стычек добрались до цели — и на тебе: новая болезненная проблема. Впрочем, почему проблема? На оккупированной территории. Одного человека. Хотя бы и подростка. Немцы убивают их ежедневно — и мальчиков, и девчонок. Жалко, конечно, но безопасность партизанского соединения важнее.

Отпустишь, а если его перехватят немцы? Уж гестапо, наверно, умеет выбивать секреты. И не только у подростков-мальчишек. А этот старшина — “не буду”. Ему жаль. Как будто ему самому не жаль. Или генералам, командующим на фронтах, не жаль таких вот или немного постарше парнишек, что тысячами бросают в бой, и те остаются удобрять русскую землю? Наверное, жалко. Но будешь всех сильно жалеть, не дождешься победы. Сам ляжешь в землю.

Наверное, именно то, что сам ляжешь, — важнее всего. Для каждого и для него тоже. Потому что и он в своеобразной западне. Парня ни отпустить, ни взять с собой невозможно. Сразу прицепится особый отдел — почему, откуда, кто разрешил? А то и — с какой целью, по чьему заданию? Нет, лучше всего, если парню — хана. И для него лучше тоже.

Из сосняка вылез Тумаш, настороженно остановился поодаль.

— Тумаш, ты большевик?

— Беспартийный.

— Дети есть?

— Нет. Не женат, не успел. А что?

Помедлив с ответом, командир тоном приказа сказал:

— Возьмешь парня, отведешь в кусты и пристрелишь.

Тумаш молча стоял, словно глухой.

— Ну что молчишь? Исполняй!

— Думаю, что вы сдурели.

— Сдуреешь! — нервно вскричал Гусаков. — С вами сдуреешь! Вы что — не понимаете, что я не имею права вести его на базу? Там штаб соединения, что они нам скажут? Они же нас к стенке поставят, ты понимаешь? Или ты не знаешь, что такое органы?

— А, органы... И тут органы! — проворчал Тумаш. — Ну что ж... Мое дело маленькое, прикажете — выполню. Но я не отвечаю. Вы...

Все бормоча что-то, он полез в сосняк, и Гусаков остался один. Его уже сильно трясло: от мокрой одежды, вечерней прохлады, нервного возбуждения — от всего вместе. Недолго постояв так, он также пролез сквозь сосняк на то место, где они выбрались из болота. Тумаша с парнем там уже не было. Опершись локтями о колени, на берегу сидел старшина, похоже, он также дрожал от знобящей к вечеру болотной стужи.

— Повел, — чужим голосом произнес старшина. Рядом лежал вещмешок командира, а также санитарная сумка и вещмешок Тумаша. Винтовки его не было. Командир надел на плечи свой вещмешок, спрятал в сумку карту.

Они стали ждать — ждать выстрела. Но выстрела почему-то не было. Вдоль берега, тревожно хлопая крыльями, пролетела утка, за ней вскоре другая. Уж не повел ли он парня куда далеко, думал Гусаков. Все-таки фельдшер — фронтовик опытный и не должен упустить подростка, если бы тот захотел бежать. Да и не должен бежать. Если с ним вежливо, обходительно, чтобы излишне не волновать перед выстрелом. Хотя немного подозрительно, что фельдшер легко согласился. Все-таки, наверно, чтобы застрелить человека, надо иметь особую решимость, которой Гусаков не имел. Он на войне не убил еще ни одного немца — не было случая. В этом смысле перед Богом его совесть чиста. Хоть это его утешало.

Выстрела они ждали напряженно и долго, не в состоянии сдержать нервную дрожь. И выстрел наконец грохнул — не так и далеко, в сосняке. Глуховатое в тумане эхо перекатилось через болото и заглохло. Возможно, достигло и заветного их Борка. Наверно, уже можно было перейти на ту сторону сосняка и забираться в болото, чтобы проделать остаток пути. Но сперва следовало дождаться Тумаша.

Тумаш, однако, не шел. Может, заблудился, повернул не в ту сторону? А может, намеренно куда подался?

Уже и вовсе стемнело. Из дымного тумана над болотом покатым горбом выступал хвойный мысок. Тригопункта отсюда уже не стало видать. Пугающее нетерпение все больше донимало обоих...

Продираясь сквозь хвойную чащу к берегу, Тумаш не переставал удивляться, как у этих партизан все скоро и просто.

Вообще он уже повидал в своей жизни всякого — больше плохого и страшного, на войне тоже. Видел, как танкисты давили на дороге двух связанных эсэсовцев, наезжая на них гусеницами “тридцатьчетверки”. Делали это прилюдно, напоказ пехотинцам-десантникам, немало которых собралось вокруг посмотреть интересное зрелище. Пьяный лейтенант, сидя на танковом крыле, пристально вглядывался в лица очумевших от боли жертв, весело рассказывая, как у тех вылезают глаза из орбит. Зрители вокруг возбужденно требовали давить и остальных! Остальные — человек восемь пленных с оторванными погонами — дожидались своей очереди. Но это были эсэсовцы, наверно, убежденные гитлеровцы, упорно воевавшие и даже перед смертью то и дело вскидывавшие вверх руку — хайль Гитлер! В другой раз наши самоходчики казнили власовца. Посадили верхом на толстый, как бревно, ствол своей 152-миллиметровой пушки, связали стопы ног и выстрелили. Только горелое ошмотье полетело в воздух да кровавыми брызгами залепило лица собравшихся. Хорошо, что фельдшер стоял в стороне. Теперь в сторону не отойдешь.

Но ведь тут — мальчишка! Не враг и даже не проштрафившийся партизан, может, действительно сын партизана. Поманили, попользовались, словно какой-нибудь тряпкой. И все из соображений безопасности, секретности, чтобы не причинить вреда. Но — кому? Тем, что за непроходимым болотом защищают страну? А заодно социализм и коммунизм. Чтобы им вольготнее было ее защищать, он, беспартийный фельдшер, должен застрелить подростка. Те же, конечно, стрелять его не будут, они того себе не позволят.

А его руками можно. Конечно, чужими руками все можно — и убить, и помиловать.

Вот же дьявольская западня! И что поделаешь? Не выполнишь приказ, сам можешь получить пулю в лоб. Но и как выполнить?

Нисколько, наверно, не предчувствуя грозящей ему опасности, Костя в мокрой одежонке спокойно сидел себе на сухом бережку и также мелко дрожал от стужи. Увидев вылезшего из сосняка фельдшера, парень вопросительно уставился на него: когда, мол, пойдем? Остров Борок совсем рядом, он привел к нему этих людей, не заблудился в болотах и был оттого почти счастлив. Может, даже ожидал благодарности или награды из числа тех медалей, что целый мешок нес командир. Разве не заслужил?

Тумаш, однако, был далек от размышлений Кости, он чувствовал себя убитым новой заботой и не знал, как вымолвить слово, за которым начиналось страшное. Он лишь заставил себя тихо пробормотать: “Ну, пошли...”

Парень послушно поднялся и, поеживаясь, ждал, явно не понимая, куда идти. Свое он уже отводил и думал, что теперь должны повести его.

— Туда, в соснячок, — жалко передернув обожженными губами, сказал Тумаш. — Тут близко...

Было заметно в сумраке, как Костя зябко передернул плечами, но пошел — сначала берегом, потом влез в хвойную чащу, так как берег тут кончился. Тумаш полез следом. Уже в совершенной темноте, пробираясь сквозь колючий сосняк, парень пару раз останавливался, видно, ожидая, что фельдшер ему что-то скажет, укажет, куда идти дальше. Но фельдшер молчал, фельдшер все думал: где? Где ему выстрелить? В чаще было темно и неудобно, он мог промахнуться. А потом появилась робкая надежда: может, он убежит? Убежать, в общем, было не трудно, Тумаш бы его и не пытался догнать. Что он — собака? Или какой полицай? Он фельдшер, медик, его обязанность — лечить людей, а не убивать их. Да вот приходится...

Но парень не убегал — спокойно пробирался себе среди колючих ветвей навстречу собственной гибели. И Тумашу стало обидно. Надо же родиться таким дураком! Или он еще не понимает?

А разве все понимал Тумаш?

— Куда... Куда мы идем? — впервые с тайной тревогой спросил Костя. Они далековато отошли от берега, уже следовало поспешить сделать то, что он должен был сделать, что было приказано. Но Тумаш все не мог набраться решимости, только бормотал про себя что-то невразумительное и беспомощное. И Костя, наверно, почувствовал недоброе.

— Куда вы меня ведете? — громко, с надрывом спросил парень и остановился. Ах, чтоб тебе пропасть, дураку, мысленно выругался Тумаш. Ну что ты с ним сделаешь?

— Слушай, — нетвердо сказал он. — Ты беги!

— Беги ты, холера на тебя! Не понимаешь, что ли?

— Бежать?.. Дядька, вы не партизаны?! Вы не партизаны! — вдруг, захлебнувшись плачем, закричал парень, словно поняв что-то.

— Убегай! — крикнул Тумаш. — Беги, ну!

Пожалуй, Костя все-таки понял, что от него требовалось, и подался в глубь хвойной чащи. Вздохнув с облегчением, Тумаш поднял свою СВТ и выстрелил вверх. Выстрел прозвучал неожиданно звучно, похоже, даже оглушил фельдшера. Тот недолго выждал, пока заглохнет над болотом далекое эхо, вслушался в наступившую затем тишину. Парня поблизости уже не было слышно, но вдруг в той стороне, где он исчез, послышались крики. Вроде окликали кого-то... Или ему показалось?

Но — не показалось. Тотчас в той стороне, куда ушел Костя, звучно протрещала очередь, другая, вроде две очереди вместе — гулкое эхо разнеслось по болотным окрестностям. Тумаш от неожиданности присел, потом вскочил и бросился в чащу, к берегу. На его пути густо защелкали пули, ссекая вокруг хвойные ветки. Ай-яй, вот же влип! Вот же влип! — стучала в голове пугливая мысль. На бегу фельдшер все ждал: срежет! Вот эта срежет, вот эта... В колючей темноте, однако, было не разбежаться. То и дело он натыкался на сучья и деревья, падал и вскакивал, бежал путанно, словно заяц, обдирая лицо и руки.

Когда выскочил из сосняка на узкий осоковатый берег, очереди хлестали поодаль, наверно, теперь по двум его спутникам — рикошетом разлетались в стороны и взвизгивали над болотом. Тумаш остановился, лег. Куда было дальше бежать? Кто и откуда стрелял, было ему безразлично — те или другие пытались его убить, и он вынужден был спасаться. Только где тут было спасение? Помедлив, он вбежал в болото, сразу погрузившись в него по бедра. Хорошо, что его ноша — вещмешок и сумка — остались на берегу, без них ему было легче. И он побрел по неглубокой пока воде — все дальше от берега. Винтовку не бросил, винтовка могла ему пригодиться.

Когда на берегу прекратилась стрельба, он остановился, погрузившись по грудь в заросшее камышом болото. Сидя в теплой воде, размышлял: куда наконец податься? Наверное, до утра здесь не просидишь, надо будет вылезать, идти к людям.

К каким только людям? <...>

Перевод с белорусского автора