Оригинал материала
ВТОРОЙ РОМАН ЮЛИЯ ДУБОВА
 (Рисунок С. Аруханова) |
Роман Юлия Дубова «Варяги и ворюги» издан «Вагриусом».
Это второй литературный опыт опального бизнесмена, проживающего нынче в Лондоне.
Первый нашумевший роман Дубова — «Большая пайка», по которому режиссер Павел Лунгин снял фильм «Олигарх», по-прежнему остается чуть ли не единственным в своем роде литературным произведением про суровый и беспощадный русский бизнес. В нем впервые известный бизнесмен откровенно и остросюжетно выложил тайны «закулисья» эпохи первоначального накопления капитала.
«Варяги» получились потоньше «Пайки». И события в них не столь эпичны. Зато книжка содержит еще два отдельных рассказа — «Идиставизо» и «Теория катастроф».
«Варяги» снабжены (как утверждает автор — издателем!), абсолютно напрасно забытым с учетом политической реальности подзаголовком — «Подпольный роман». Но вынужденная эмиграция автора вполне его оправдывает.
Критики, правда, уже успели саркастически усмехнуться: эмиграция, «подпольный роман», Лондон… Просто герценовский пафос! Но Дубов написал книжку еще до отъезда в Лондон. Ощущает ли себя подпольщиком доктор наук, бизнесмен, писатель — одному ему известно.
«В лагере убивает большая пайка, а не маленькая». Этот закон, выведенный Варламом Шаламовым и ставший эпиграфом первой книжки, повторен и во втором романе. Дубов работает над третьей книгой, которая вместе с двумя предыдущими составит трилогию. А то, что в «Варягах и ворюгах» нет ни одного героя из «Большой пайки», вносит интригу в читательские ожидания.
«У любого сколь угодно общего закона есть своя область применимости, за пределами которой он перестает быть справедливым», — пишет Юлий Дубов и объясняет появление в сюжете истории про великую и обильную Кандымскую зону желанием хотя бы приблизительно очертить область действия шаламовского закона, то есть «Территорию Закона».
«Она, эта зона, и есть самый главный персонаж», — поясняет автор. Хотя весь сюжет закручен вокруг «хождения по мукам» в постперестроечной России молодого «варяга»-американца, приехавшего помогать россиянам бороться за права человека. Но американец не был бы американцем, если бы не имел и в своем «вояже» и практический интерес: отыскать колчаковские деньги, которые сулят миллионы при условии их доставки за океан. Пробираясь по ухабам России и ее необъяснимой специфике, Адриан Диц попадает в Кандымскую зону, которая на поверку есть калька нашей реальности.
Шаламов и Солженицын об этом уже писали, но то была зона совковая. Эта — другая, приватизированная после пронесшегося урагана экономической свободы. Рыночные и демократические реформы состояли в приватизации этой зоны группкой хватких и умных зэков.
В зоне есть ручная администрация, есть «ссученные и фраера». Есть даже безумный коммунист Софрон, подкаблучник авторитетов, отрада зэковских масс. И серая масса зэков, ведомая на что угодно указующим перстом, зуботычиной и заточкой. Все вперемешку, но близость «к котлу» разная.
Как и свойственно подпольному роману — он актуален.
Как сказал сам автор: «Супротив свояка из отделения милиции никакой бизнес-план не устоит».
Кто обнадежит, что это не так?
Людмила СТОЛЯРЕНКО
«ВАРЯГИ И ВОРЮГИ»
Чего стоит грозная легенда о дубине народной войны
Представьте себе, что вы засадили топор в тесто. А теперь попробуйте вытащить его в направлении, отличном от того, по которому он туда вошел. Ну как?
Между прочим, эта точка зрения позволяет по-новому взглянуть и на романтическую легенду о дубине народной войны. Поверьте: тесту глубоко безразлично, что в него воткнули и из какого материала этот чужеродный предмет изготовлен. Просто когда Наполеон совершал свой победоносный марш-бросок к Москве, он обходился с попутными деревнями, как и положено было в те давние жестокие времена. Грабил нещадно. При этом крестьянам обещалось светлое будущее в виде полной свободы и окончательного избавления от ненавистного крепостного права. Но поскольку крестьяне наблюдали, в основном, избавление от тяжелым трудом нажитого добра, а тут и зима наступила, то второе пришествие некогда победоносной армии было воспринято ими как промысел Божий. Вооружившись стихийно возникшим лозунгом «Грабь награбленное», окончательно владевшим массами сто с лишним лет спустя, крестьяне приступили к репарациям.
Репарации эти происходили для французов чрезвычайно болезненно, потому что происходили в лесах и на большой дороге с использованием нецивилизованных вил и плебейского дреколья. Это дреколье и вдохновило графа Толстого на поэтический образ.
Если рассматривать широкое народное движение не как партизанскую войну типа испанской, а как более прозаический процесс разрешения имущественных споров, то понятным становится и замеченное зорким глазом Льва Николаевича изменение в общем настроении народа. В некоторый момент народная ненависть к французским завоевателям уступила место жалости и сочувствию. По-видимому, этот момент связан с тем, что основная масса накопившихся имущественных и иных претензий была уже снята, а просто так махать дубиной интереса не было никакого. Тем более что брать у французов уже стало нечего, а к нищим и убогим в России всегда относились по-особому.
Один приятель, охотник за иконами, рассказал мне историю. Он был в какой-то деревеньке под Смоленском по своим делам. И обнаружил в доме одного дряхлого деда любопытный предмет. Это был круглый столик с гнутыми резными ножками, заляпанный многолетней грязью до полной черноты и служащий подставкой для ведра с водой. Когда дед, взяв ведро, наладился к колодцу, мой приятель от нечего делать стал изучать подставку, обнаружил на ножке странную выпуклость, колупнул грязь — и увидел что-то голубое и явно не деревянное.
Приятель заинтересовался. К приходу деда перламутровая инкрустация с изображением легко одетой дамы с перьями в прическе была, в основном, расчищена. Сперва приятель решил, что видит перед собой революционный трофей, изъятый у злого помещика непосредственно перед ритуальным сожжением барской усадьбы. Но все оказалось не так просто. Хозяин поведал моему приятелю, что его прадед сильно пострадал от французского нашествия.
Интервенты начали с того, что реквизировали у него всех кур, а потом еще двух коз. Если бы они этим ограничились, то было б еще ничего, но перед тем как продолжить победоносный марш на Москву, они свели со двора корову, оставив прадеду расписку на непонятном языке. Когда до прадеда дошли сведения, что французская армия катится обратно, терпя невероятные лишения, он с несколькими односельчанами засел в лесу, дождался подходящего момента и ударил по врагу. Ему досталось несколько побрякушек, пропитых впоследствии, вот этот самый столик, две лошади, одна из которых впоследствии околела, а вторая выжила и вполне исправно трудилась, да замерзший до полного обледенения француз.
Семья прадеда отогрела доходягу, после чего прадед приспособил его к тяжелым полевым работам, справедливо считая, что непонятный столик и полудохлая лошадь не окупят сгинувших кур и коз. Не говоря уже о корове.
Прадед обучил француза кое-каким русским словам и начал даже относиться к нему как к члену семьи, но тут в усадьбу вернулся согнанный иноземцами барин, прослышал про странный рецидив рабовладельческого строя, сделал прадеду надлежащее внушение и забрал француза к себе.
Гадюка-француз немедленно наябедничал барину и про побрякушки, и про лошадей, и про столик. Барин рассудил по справедливости — побрякушки все равно пропиты, их уже не вернуть, лошадь пусть остается в хозяйстве — ей там самое место, а вот столик надо французу отдать.
Нельзя сказать, что столик был так уж нужен прадеду. Скорее всего, это был вопрос принципа, разницы в мировоззренческих позициях. Поэтому прадед надежно упрятал столик в хлеву, соврал барину, что давно пустил спорный предмет на дрова, мужественно перенес несколько допросов с пристрастием, но от своего не отступился. Впоследствии, когда все забылось, столик был извлечен из укрытия. И каждый следующий глава семьи долго чесал в затылке, соображая, куда можно приспособить эту диковину и на что она могла бы сгодиться.
Интересы моего приятеля лежали в другой плоскости, поэтому столик он просто взял на заметку и в Москве рассказал о нем человеку, профессионально занимающемуся антиквариатом. Потом рассказывали, как в сельской глубинке был обнаружен туалетный столик самого императора Наполеона, который отреставрировали и продали с аукциона за бешеные деньги. Так что на дубине народной войны кто-то прилично заработал.