РЫСЬ И СНАЙПЕР

РЫСЬ И СНАЙПЕР

Это истории, воспоминания и размышления самых разных женщин – веселых, молодых, удачливых, образованных, замужних, а также печальных, немолодых, одиноких. Получилось нечто вроде лоскутного одеяла

Прихожу в детский сад за сыном, расправляю леопардовый шарф и вдруг слышу, кто-то зовет: «Ры-ысь, рысь». Девочка бросила натягивать розовый сапог и просит: «Рысь». Я накидываю шарф на голову и рычу. Пятеро детей поднимают страшный визг, прибегает воспитательница: «Что случилось?» Все молчат, я окутываю шарфом шею – как бы вопрос не ко мне. Воспитательница уходит, девочка опять лукаво просит: «Ну ры-ы-сь». Я не могу устоять перед этой прелестью и снимаю с шеи шарф – они округляют глаза, готовые визжать, и все повторяется, вплоть до прихода воспитательницы. И так три раза, пока мой копуша собирается, улыбаясь нашим забавам.

И с того дня, есть у меня шарф или нет, уходя, я слышу за спиной печально-лукавое, дразнящее: «Ры-ысь…» Как с детьми хорошо.

Что думала мама, когда брала на горный курорт «Шови», где снимают дачи грузинские богачи, пятнадцатилетнюю дочь с желтыми волосами до пояса? Я беру старую фотографию, где мы сидим под памятником, – мои длинные балетные ноги затмевают все: и Сталина, и пятнадцать человек экскурсантов. Хотя я пытаюсь их поджать, они вылезают из фотографии.

В первый вечер на танцах, куда идем втроем, прихватив десятилетнюю сестру, мама заявляет: «С местными танцевать не смей». На площадке бесятся грузинские наследники лет шести, а их родители степенно танцуют семейными парами. Я вижу, как напротив, лукаво улыбаясь в усы, стройный папа, обняв за пояс мальчика в бабочке и лаковых ботинках, кивает на меня. Мальчик подходит, опускает голову и щелкает каблуками. Я с усмешкой смотрю на маму, она машет рукой и отворачивается. Я кладу руки на его плечи, он едва достает мне до ключиц, но слышит музыку и хорошо ведет. Мы заканчиваем танец под овации его родни.

— Может, ты и вальс умеешь?

— Так закажи, – холодно говорю я. Он срывается с места.

Мы танцуем с ним вальс. Вот такой бал Наташи Ростовой; опять овация, все на взводе, дедушка пускается в лезгинку, папа коварно улыбается. Почувствовав запал, мама уводит нас в разгар всего, Резо провожает жгучим взглядом, сестра изводится

— Он для тебя мал! Мал!

— Вырастет.

— А ты состаришься! – злорадствует она.

— Не так быстро, как тебе хочется.

Днем мы играем в теннис. Играет он лихо, но ошибается, потому что хочет только победы, и я проигрываю: зачем обижать младших? Потом он говорит: «Пойдем смотреть реку». Мы лезем сквозь колючки и бурелом, добираемся до обрыва, садимся на бревно. Он сразу же меня обнимает, закрывает глаза и прижимается плотно сомкнутыми губами к моим губам. Мне очень с ним хорошо и очень стыдно. Солнце пробивается сквозь густой лес и пятнает нам лица. Потом мы скатываем бревно с обрыва в реку и следим, как оно медленно движется по течению, цепляясь за камни и поворачиваясь то одним, то другим боком.

— Давай полежим. – Мы лежим и обнимаемся, я чувствую себя огромной. Много бы я отдала за рост своей сестры – наши лица на одном уровне, а ноги его заканчиваются чуть ниже моего колена. Его глаза закрыты огромными ресницами, в волосах трава, а как он пахнет, я уже не помню.

— Скажи папе, пусть научит тебя целоваться.

— Давай лучше ты.

— Я не умею.

Он радостно вскакивает.

— Пошли в бассейн.

Мы идем, держась за руки, исцарапанные, в траве и колючках.

— Ты что, – спрашивает мама, – валялась в кустах?

А я смеюсь, вытряхивая траву из волос.

Вечером на танцах папа Резо показывает ему грузинскую девочку, и тот идет ее приглашать, щелкнув каблуками. Поймав коварную папину улыбку, я встаю, ухожу и ложусь в комнате в полной темноте, не зажигая света. Потом в дверь стучат, сердце екает, но это не Резо, это Саша Литвинский.

— Ты чего в темноте? Пойдем погуляем, там цикады поют. Или кто-то еще.

Мы доходим до первой лавки, и Саша кладет мне руку на талию. Он умеет целоваться, но бакенбарды лезут в нос, я начинаю чихать и смеяться. Он хочет обидеться, но не успевает – где-то поблизости мужские голоса заводят грузинскую песню. Она так хороша, что я начинаю плакать, а Саша вытирает мне слезы...

Мы с подругой написали пьесу, и нам она понравилась. И нашим мамам, мужьям, друзьям и детям тоже. Явились к известному драматургу и попросили прочитать. Он прочитал и возмутился:

— Ну вы, девки, наваляли...

— А что такое? – в свою очередь возмутились мы. – Хорошая пьеса.

— Так они же у вас, я имею в виду героев, умные и разговаривают...

— А нельзя?

— А как тогда?

— А так. Сидят мужик с бабой. Он на голой панцырной кровати держится за голову и стонет: «Люба, Люба, Люба...», а она, раскачиваясь на стуле, в ответ: «Боря, Боря, Боря...» Что это значит? – Мы тупо молчим. – Это значит, что они любят друг друга, а жить вместе не могут... И еще это значит, что актерам есть что играть.

В наш город приехал знаменитый поэт. Я пошла на него смотреть, думала духовно обогащусь. Два часа принимала ванну, одевалась, красилась, выбирала духи. Захожу в квартиру. Все беседуют, вино пьют, поэт в тельняшке спит, свесив усы в салат. Стою в дверях, жду, когда подадут стул, компания смотрит с интересом.

Вдруг поэт поднимает голову, указывает на меня и громовым голосом отчеканивает: «В нумера эту женщину, в нумера!»

Все шло хорошо, пока не добрались до Леона. Первый раз я заплакала в универмаге «Английский костюм». Маленькое вишневое платье было некуда надеть из-за его вызывающей стильности.

Луис говорил, что напрасно русские порочат свое коммунистическое прошлое. Для левых движений коммунизм был важен как идея. Своей историей мы предохранили Европу от радикализма. «Испанские женщины живут хорошо, потому что русские живут плохо», — безжалостно добавил он.

Слезы потекли ручьем. Что ж, значит все — дубовая обувь, которую я носила девчонкой, и помада из шматков, и тяжкие роды, и работа без конца — это чтобы испанские женщины жили хорошо. Что ж, понятно.

В Чикаго на предновогодней ярмарке вижу стенд с нашими шкатулками под Палех и матрешками. Ага, думаю, вот где я поговорю по-русски! Ребята из Кливленда, наши. Смотрю – и аж дар речи теряю: четырехместная матрешка «Битлз». Самая крупная – Джон Леннон, внутри Пол Маккартни, дальше Харрисон, а самый мелкий Ринго Старр. И все в платочках, с усами, с розовыми щечками. И Элтон Джон, одноместный, в платке и сарафане. И Фредди Меркури с усами, тоже в платке, расписной. «Сколько, – спрашиваю, – стоит Меркури?» Боже правый, 40 долларов! Сейчас жалею, что пожадничала.

— А твоя мама рассказывала про свою первую любовь?

— Каждый день слушаю, хоть уши затыкай. Вот идет она, красавица-гречанка, вечером по улице города Ростова и встречает курсанта. Курсанты девушек снимали, как виноград с ветки. Через два месяца он ее вместе с ее красным дипломом врача увозит в глухую казахскую степь, на полигон. И этого она не может ему простить тридцать лет.

Однажды муж застал меня с возлюбленным. Ничего, собственно, не происходило, но, бабник и гуляка, он сразу все понял и, дико разозлившись, поволок гостя на кухню, а передо мной захлопнул дверь. Я, опасаясь, как бы чего не вышло, подслушивала. Яростно негодуя, муж спросил:

— Быстро. В каком году написано стихотворение Пастернака «По корешкам забытых книг...»?

— В 1914-м. – Тишина. После этого оба оделись и отправились за вином. Потом сидели в кухне, нежно мукали про стихи, и еще доносилось:

— Классная-то она классная, но ветреная.

— Ей это идет.

А когда мой возлюбленный, измучив себя и нас, умер, то на похоронах не было лица несчастнее, чем у мужа.

Прошу в аптеке что-нибудь успокоительное. Чтобы снять алкогольную интоксикацию. Человек не спит 96 часов! Напудренная дама в крупной оправе достает фенозипам и димедрол.

— Нет, димедрол она не будет.

Очки сползают с носа:

— Так это еще и она???

Это рассказывал парень, вернувшийся из Чечни.

Сижу в машине в наушниках... Вдруг женский голос:

— Ты откуда такой?

— Из Челябинска.

— Привет, почти земляк, как служится?

— Нормально, а ты откуда?

— С Днепра.

Голос веселый.

— Служишь, что ли?

— Это ты служишь, а я работаю. Не дергайся, ты у меня на прицеле.

Леха в бок толкает:

— Ты чего? Белый весь.

Молчу, боюсь пошевельнуться, как пригвоздило, голова похолодела, хоть и жара...

Помолчала и говорит:

— Но я тебя снимать не буду. Мне за тебя не заплатят. Только за офицеров. Живи, красавчик, отбой...