МЫ ВАС ОБЫСКАЛИСЬ

(Рисунок С. Аруханова)

В мире не принято нарушать права адвоката. А у нас — соблюдать

Генеральная прокуратура в очередной раз совершила поступок, который поставил ее следователей и их руководство за грань закона. Но на закон сейчас принято не обращать внимания. И моду эту установили как раз те, кто обязан закон охранять, — прокуроры.

После налета на детский лицей следующим шагом Генпрокуратуры стал обыск у адвоката.

В минувший четверг старший следователь Генеральной прокуратуры Салават Каримов занимался своим обычным делом — проводил следственные мероприятия. Правда, не совсем обычным образом. Он нарушал закон: обыскивал офис адвоката Антона Дреля, защищающего совладельца нефтяной компании «ЮКОС» Платона Лебедева.

Самому адвокату, который прибыл на место происшествия прямо из зала Мосгорсуда, объяснять ничего не стали. Не показали и судебное постановление на обыск помещения, неприкосновенность которого охраняется дюжиной федеральных и международных законов.

Уже позднее выяснилось, что было изъято (по заявлению прокурорских) «множество документов», в том числе и тех, что хранились в компьютере адвоката и касались тех дел, в которых он принимает непосредственное участие.

С Антоном Дрелем мы связались сразу, как стало известно о следственных действиях прокуратуры. Он описал нам ситуацию, стоя на улице у входа в собственный офис.

ПРОКУРОРЫ ЗНАЛИ, ЧТО ПРОВОДИЛИ ОБЫСК В ПОМЕЩЕНИИ, НЕПРИКОСНОВЕННОСТЬ КОТОРОГО ГАРАНТИРОВАНА ЗАКОНОМ

– Сегодня Мосгорсуд должен был рассматривать мою кассацию по поводу незаконного и необоснованного постановления Басманного суда о продлении сроков содержания под стражей нашего подзащитного Платона Лебедева. С утра я был в своем офисе, в поселке Жуковка, в половине одиннадцатого оттуда выехал. Когда подъезжал к зданию Мосгорсуда, мне позвонили и сообщили, что на территорию, где мы арендуем офис, приехали следователи Генпрокуратуры — с обыском.

Старший следователь Салават Каримов прибыл в сопровождении трех автобусов. Связь с офисом прервалась. Я был вынужден передать дела своему коллеге и вернуться.

Сразу скажу: внутрь меня не впустили. Уже в дверях меня остановил гражданин в форме. Он не сообщил, какое ведомство представляет, а назвал только фамилию. Правда, я ее не запомнил — очень сложная. Но он меня так и предупредил: «Каримов — это легкая фамилия. И Салават Кунакбаевич (сотрудник называет имя и отчество старшего следователя Генеральной прокуратуры. — К.П.) — тоже легко запомнить. А мою все равно не запомните». Это был единственный человек «оттуда», с которым я смог поговорить:

— Что вы здесь делаете?

— Проводим следственные мероприятия.

— Это обыск, что ли?

— У меня? — я уже показывал свои документы, и сотрудник знал, что я — представитель защиты на суде, адвокат.

— Мы это планируем…

Никакого судебного постановления он мне не показал, зато заявил, что у них «есть все для этого», то есть для обыска. Впустить меня обещали через сорок минут, и тогда же якобы должны были представить мне постановление на обыск. До сих пор — то есть до 17.30 — ничего не изменилось. Я по-прежнему стою около здания. Внутрь попасть не могу.

Это беспрецедентный случай — ни в России, ни в СССР такого раньше не случалось. Ведь господа из прокуратуры знают, что проводят обыск в помещении, неприкосновенность которого гарантирована законом.

Я тут же информировал обо всем происходящем Генри Резника, председателя Московской адвокатской палаты. Генеральный прокурор Устинов тоже должен знать об этом — ему отправлена соответствующая телеграмма.

Мы ждали ответного выступления адвокатского сообщества, права которого впервые, может быть, за много лет нарушили так неожиданно и явно. Было очевидно, что у адвокатов в этом случае было два пути: промолчать или выступить с протестом, они выбрали второе. У Генеральной прокуратуры, уже объявившей о «результативных обысках», остается один-единственный шанс реабилитироваться: доказать, что обыск у адвоката был законным. В противном случае собранные доказательства по закону не будут иметь юридической силы, а сами прокуроры должны понести наказание. Пока следователи пытаются отыскать «затерявшееся» судебное постановление и лазейки в законе «Об адвокатской деятельности и адвокатуре», мы решили провести «селекторное совещание» ведущих российских адвокатов.

Семен АРИЯ:— По закону адвоката, участвующего в деле, нельзя допрашивать в качестве свидетеля. Иной защиты в УПК не обозначено. Поэтому если у следователей есть данные о том, что в кабинете адвоката имеются какие-то вещественные доказательства, то они, в принципе, могут проводить там следственные действия. Но вот если они полезли в адвокатское производство по уголовному делу, то это уже прямое нарушение закона. Поскольку отношения между клиентом и адвокатом никак не касаются прокуратуры.

Вообще это — случай беспрецедентный, я ничего подобного не помню. В 50-х годах были «наезды» на адвокатуру в целом, и с тех пор я не слышал, чтобы они позволяли себе подобное хамство. Адвокатскому сообществу необходимо выступить с официальным заявлением, если, конечно, адвокаты не желают вести себя как овцы. Чего тут деликатничать? Надо выступить и сказать пару теплых слов по этому поводу. В цивилизованном государстве прокуратура не должна посягать на адвокатуру.

Как адвокат может противостоять силовым структурам? Силовым структурам никто в государстве противостоять не сможет. Надзор за действиями силовых структур возложен на прокуратуру, но она сама нарушает закон. Вот поэтому мы и живем в неправовом государстве.

В последнее время Генеральная прокуратура постепенно начинает приобретать облик самоуправляющейся организации, не подчиняющейся никому и довлеющей над всеми, — это я вижу и по уголовным делам, которые она позволяет себе возбуждать без оснований.

А что касается отношения к адвокатам, то это индикатор того, что в России нет правовых гарантий личности. Ведь одним из институтов, которые защищают эти права во всем мире, является именно адвокатура. Поэтому все произошедшее — посягательство не только на права адвокатуры, но и на репутацию, на достоинство государства в глазах цивилизованного общества.

Александр АСНИС:— Эта практика прямо противоречит закону «Об адвокатской деятельности и адвокатуре». Из смысла этого закона вытекает, что адвокат, адвокатская тайна, его работа с клиентом охраняются законом, и вообще все следственные действия в отношении адвоката, возбуждение уголовного дела в отношении него — только с санкции суда.

Как член совета адвокатской палаты Москвы могу сказать, что, очевидно, мы изучим этот вопрос. И какая-то реакция со стороны адвокатского сообщества будет. Ведь это случай экстраординарный.

Опасность, что подобная практика станет для прокуратуры привычной, существует. Законы-то есть, но правоприменительная деятельность судов, прокуратуры далека от совершенства. Мы сталкиваемся с этим каждый день сплошь и рядом. Но процессуальные возможности отстоять свои права есть, и их надо использовать.

Павел АСТАХОВ:— Полное безобразие… Сказать, что это нарушение закона, — значит ничего не сказать. Демонстрируется обыкновенное неуважение к закону со стороны прокуратуры. Все-таки принят в прошлом году новый закон «Об адвокатуре», только-только начал действовать. Этот закон предусматривает иммунитет и адвоката, и его рабочего места. И сразу вот такое нарушение, откровенное попрание закона. Для меня, например, все это очень грустно. Вместо того чтобы поддерживать действие закона, прокуратура сама его нарушает.

Если мы будем молчать и проглотим все это, тогда завтра начнут всех обыскивать. Такие вещи нельзя замалчивать. Что делать? Ну, во-первых, непосредственно предать гласности этот факт, осудить его. Осудить не только от лица нашей адвокатской корпорации, но надо, чтобы высказались по этому поводу и законодатели, и политики. Плюс ко всему необходимо поставить в известность международные правозащитные организации.

Последствия этих действий противоречивы. УПК предусматривает, что документы, изъятые с нарушением закона, теряют свою доказательную силу. И если, как они говорят, там результативные были обыски, они же сами себя, получается, и высекут. Они потеряли право использовать их в суде. А в данном случае нарушены: закон «Об адвокатуре», УПК, Конвенция ООН, которую Россия ратифицировала в 1978 году, — так называемая Нью-Йоркская конвенция об иммунитете адвоката. Вот на это нарушение может отреагировать и международное сообщество, вплоть до Организации Объединенных Наций.

Евгений ТАРЛО:— Существует строгий порядок, по которому можно обыскивать адвоката.

Статья 8 пункт 3 закона «Об адвокатуре» звучит так: «Проведение оперативно-разыскных мероприятий и следственных действий в отношении адвоката, в том числе в жилых и служебных помещениях, используемых им для осуществления адвокатской деятельности, допускается только на основании судебного решения. Полученные в ходе оперативно-разыскных мероприятий или следственных действий, в том числе после прекращения или приостановления статуса адвоката, документы могут быть использованы в качестве доказательств обвинения только в тех случаях, когда они не входят в производство адвоката по делам его доверителей».

Таким образом, этот обыск с изъятием, если он был проведен в помещении адвоката, не может создать каких-то процессуальных последствий. Это доказательства, полученные с нарушением процедуры, какая-то бессмысленная акция прокуратуры.

А может быть, это — пиар… «Мы всех победили, мы все нашли, а дальше видно будет».

За свою практику я ни разу не слышал о том, чтобы прокуратура обыскивала адвокатские офисы. Но раз уж это происходит, то очевидна опасность того, что подобные методы станут привычкой. А последствия — разрушение правового поля в стране, конституционных основ жизни. Это порождает правовой нигилизм и очень нас далеко отбрасывает — к торжеству сильного, к какому-то феодальному строю.

Александр ДОБРОВИНСКИЙ:— Произвели не просто обыск, а обыск — запятая, у адвоката — восклицательный знак. Когда я узнал об этом, ужаснулся. Даже в суровые годы застоя, когда были процессы над диссидентами и спекулянтами (самое ужасное, что было в нашей правовой, в кавычках, системе), ни я, ни мои коллеги — а мы обсуждали этот вопрос — не могли припомнить случая, чтобы обыскивали адвоката, ведущего дело.

Я думаю, что мы должны созвать конференцию по этому поводу, потому что случай — из ряда вон выходящий. Если же, несмотря ни на что, прокуратура сделает эту практику постоянной, то, я думаю, эмиграция тоже станет постоянной…

Вообще все это нанесло страшный удар по адвокатуре. Клиент, который приходит к адвокату, доверяет ему самое сокровенное. Он ему доверяет документы, то, что называется адвокатской тайной, и так далее. И вот если это все ставится под сомнение, то бессмысленно говорить об институте адвокатуры в целом.

Генри РЕЗНИК:— Опасность есть, вы сами это прекрасно понимаете. Если такой пример подает Генеральная прокуратура, то, видимо, это может быть воспринято на местах как руководство к действию. Последствия могут быть такие: в конечном счете руководство Генеральной прокуратуры, я полагаю, понесет ответственность за все, что происходит. А Европейское сообщество сделает свой вывод о том, что происходит в России.

Обыски в юридических консультациях, конечно, бывали, но чтобы изымалось адвокатское досье — я впервые с этим сталкиваюсь. О чем и сказал на пресс-конференции, выступая как президент Адвокатской палаты города Москвы от лица адвокатского сообщества.