ОБЛАКО В ТРУСАХ

«Все! Только давайте без комментариев!» — страдальчески попросил бизнесмен из Нижнего Новгорода, идя в автобусе по проходу меж кресел после матча со сборной Португалии. Никто не возражал, обычных воплей и криков не было. Болельщики молча грузились в автобус, молча забивались в кресла. Нам предстоял далекий — в триста километров — ночной путь из Лиссабона в Албуфейру.

Победа перед этим матчем казалась почти невозможной, ничья — маловероятной, и все-таки десять тысяч россиян, пришедшие на стадион Да Луш в Лиссабоне, надеялись на лучшее. «Жора! Родина ждет чуда!» — гласил один из плакатов, вывешенных на втором ярусе. Несколько человек надели футболки, на которых во всю грудь было написано «Х... вам!», а внизу стояло имя автора этих чудесных слов, выкрикнутых после матча с Уэлсом, — В. Евсеев. Но чуда не случилось, и теперь в автобусе, шедшем по ночной автостраде, кто-то изредка вскидывался и начинал причитать, но голос толстого бизнесмена осаживал его: «Не будем! Не надо!».

За мной сидела пара — парень Дима и его жена. У Димы в автокатастрофе раздроблено колено, но это не помешало ему отправиться в Португалию. Всю поездку он прыгал на одной ноге, а жена носила за ним костыли. Он прыгал по трапу самолета, прыгал по ступенькам в автобус и по рядам трибун. Иногда кто-то из наших дюжих мужиков подставлял ему шею, он обнимал ее и снова прыгал. Во втором часу ночи я услышал сзади тихий голос человека, исповедующегося жене: «Когда они второй забили, мне так обидно стало, что слезы на глазах выступили. Португалы вокруг радуются…».

Это было действительно невыносимо. На стадионе за мной, рядом выше, сидела девочка лет пятнадцати в модной соломенной шляпке, маечке и мини-юбочке. Ее шея, запястья и щиколотки были украшены многочисленными фенечками — браслетиками, бусами, ожерельями. Вся она, от шляпки до сандалий, была красно-бело-синей, в цветах российского флага. И весь матч, все 82 минуты после того, как наши пропустили первый гол, я при каждой португальской атаке слышал ее испуганный стон: «Нет! Ну нет же!». Она произносила это так, как будто Фигу и Руй Кошта не в нашу штрафную врывались, а грабили ее или грозили ей насилием. Когда португальцы забили второй гол и она притихла, мне стыдно было на нее смотреть, так, как будто это я не смог защитить ее.

Перед матчем нашей сборной с Испанией, когда я направлялся на стадион, ко мне на улице подошел португалец и сказал, серьезно глядя мне в глаза: «Good luck!». Я в ответ махнул кулаком, так, как будто это мне предстояло играть и я готовился через два часа оторвать Раулю ноги в свирепом подкате. Я был в синей футболке нашей сборной и в панаме цветов российского флага, и опознать мою национальную принадлежность португальцу не составило труда. В таком виде ходили по Португалии тысячи мужчин из России. Но после второго поражения Россия как будто слиняла — майки сборной исчезли из баров и кафе, патриотические панамы уступили место нейтральным белым кепи.

Иногда я включал телевизор в номере и смотрел все каналы подряд — португальский, немецкий, английский, а также CCN. Везде было о футболе, но нигде о нас. Сборная России была никому не интересна, и это было самое обидное. То, что мы можем проиграть, было ясно и до начала чемпионата, но даже в проигрыше можно сохранять самоуважение и оставаться героем. Команды, причисленные к слабым, играли на этом чемпионате с трагическим оптимизмом — греки бились за Элладу, как триста спартанцев, латыши ложились костьми, швейцарцы пытались прессингом давить несравнимо более сильных французов, и даже в сокрушительном поражении болгар от шведов был размах, пусть это и размах катастрофы. Мы же в наших поражениях были никакие — мы проигрывали, как серые мышки, бесцветно и скучно.

Я упорно продолжал носить панаму цветов российского флага, не желая капитулировать. Один из наших, мужчина с усами, переходящими в изящную мушкетерскую бородку, сказал мне на улице: «Уже никто не носит, вы последний». «Ну и что? Это мы сейчас проиграли, а вообще-то мы выиграем», — объяснил я ему. «В другой жизни, когда мы будем кошками. Но еще вопрос, будет ли другая жизнь», — сказал он. «Обязательно будет! — заверил его я так, как будто только вчера получил об этом подтверждение от самого Господа Бога. — И не одна!» «Это вопрос кармический», — подытожил мой собеседник на залитой солнцем улочке Албуфейры, и мы расстались.

Португальцы праздновали победу над испанцами всю ночь. Десятки автомобилей ездили по улицам и беспрерывно гудели. Из всех окон высовывались люди, кричали и размахивали красно-зелеными флагами. Мимо меня проехала старенькая «Тойота», на обрезе левого окна сидела девушка с флагом, на обрезе правого — парень с флагом, а кто сидел за рулем, оставалось неизвестным. Но машина ехала и даже не врезалась в столбы.

Официанты в барах бегали с возбужденным видом, путали заказы и забывали принести пиво. Высокий мужчина с голым торсом пронесся мимо меня, со страшной скоростью гоня перед собой коляску со спящим младенцем.

В толпе высыпавших на улицу португальцев попадались разрозненные кучки наших, вновь надевших красно-сине-белые цвета. Наши пытались праздновать победу над греками, но в их криках не было счастья. Некоторые к этому дню уже переключились на другие команды. Я видел двух наших в форме сборной России и широких оранжевых повязках на головах, которые стояли перед голландским баром и c красными лицами орали: «Германия — параша, победа будет наша!». Это был уже распад чувств, потеря ориентации в пространстве. Сиротство какое-то.

Был вечер. Небо было черным, улицы полны музыкой. В баре с видом на океан я заказал сначала белого вина, а потом ликер Southern Comfort — любимый напиток Дженис Джоплин. Я сидел за столиком на улице, и мимо валили толпы возбужденных португальцев, англичан, немцев, голландцев, и у всех была надежда. А у нас надежды не было.

Жест Смертина, который после финального свистка в матче против Португалии подбежал к нашей трибуне и похлопал в ладоши, был мне непонятен. В жесте не было ни отчаяния, ни горечи. Он должен был уйти с поля с опустошенной душой и опущенной головой, хромая на обе ноги, разбитые в подкатах, а вместо этого благодушно аплодировал нам, как бы говоря: «Ну что, ребята, мы неплохо провели тут время?». Я в этот момент почувствовал себя дураком, приперевшимся за большие деньги на другой конец Европы для того, чтобы посмотреть, как бьют наших.

Тут вдруг мне все это надоело. Чего я тут сижу и переживаю за Ярцева с Мостовым — двух людей, ни с одним из которых я не знаком? Почему это плохая физическая форма Вадима Евсеева волнует меня больше, чем боль в собственном боку? Россия в этот момент — момент тоски и поражения — представилась мне аморфным облаком, лежащим на дальнем горизонте, страной вечно подскакивающих на колдобинах футбольных мячей. Я что, прикован к этим колдобинам, приговорен к ним?

Я подумал: а не взять ли мне сейчас напрокат маленький Opel Corsa и не рвануть ли на двести километров южнее? Там Гибралтар. Переправиться в Африку, взять джип, «УАЗы» у них есть вряд ли, придется довольствоваться Wrangler'ом со стопятидесятисильным мотором — и погнать дальше, в места, где в середине девятнадцатого века пропала экспедиция Стэнли. Я всегда хотел ее найти.

Впервые об этой экспедиции я прочитал, когда мне было лет десять. Англичанин Стэнли пропал в Экваториальной Африке, другой англичанин, Левингстон, искал его и не нашел никаких следов. Есть версия, что Стэнли не погиб, а заблудился со своими людьми в непроходимых лесах, набрел там на неизвестное племя и остался с ним жить. Возможно, его далекие потомки до сих пор живут в маленьких хижинах, покрытых камышом, на берегу реки, которую картографы еще не нанесли на карты. Они ходят в набедренных повязках и молятся реликвиям — белому шлему и тонкому стеку их праотца Стэнли. Я мог бы найти их — да, но как я буду заправлять мой джип в Сахаре? Есть ли в пустыне бензоколонки? В подобном вопросе был какой-то неуловимый абсурд.

«Оле, оле, оле-оле! Россия — чемпион!» — в час ночи уныло затянул свою мантру из соседнего бара мой невидимый страдающий брат.

На следующее утро мы погрузились в родной ТУ-154 и взлетели. Оба салона пили. Дюжие мужские руки разливали портвейн и виски. Парень Дима с разбитой в автокатастрофе коленкой сорок раз за пять часов проскакал на одной ноге вдоль всего самолета, останавливаясь то у одной компании, то у другой, чтобы выпить «за упокой нашей футбольной души», как выразился один из пьющих. Пожилой человек с внешностью хозяина банка все время просил у стюардессы дихлофос — наверное, хотел покончить самоубийством.

В трех рядах от меня сидел бывший футболист душанбинского «Автомобилиста», человек с седыми волосами по имени Серега. Он пил портвейн Mission, который в Албуфейре продается на каждом углу по цене четыре с полтиной евро за бутылку. Он ходил по салону в модной рубашке и пестрых шортах до колен и плел что-то про мандарины, которые будут расти в его родной Сибири. Я думал, что это пьяный бред, но, когда самолет сел, он действительно достал с багажной полки стакан с водой, в которой покачивалось невысокое раскидистое деревце с крупными листьями.

Последний раз я видел Серегу в пяти метрах от пограничного контроля, на красной линии, в окружении друзей, которые в целях безопасности изъяли у него стакан с деревом. Он стоял молча, зачем-то надев черные очки, а потом вдруг упал на бетонный пол, и очки с него слетели. Когда друзья его подняли, у него было растерянное и печальное лицо человека, который опять хотел, как лучше.

Это была уже Родина.