КОГДА Я ВИЛЬНЮСЬ…

Рисунок С. Аруханова

Кто в Кремль, кто на Курский вокзал попадает. Один пишет о шоссейно-кольцевых гонках, второй — о кабелеукладке, а третий — в запое.

Я обычно пишу про автостоп и нечестное преодоление границы ненашей Родины. Но в этой заметке пытливый читатель откроет для себя подтекст. Про Рождество Христово. Потому что автостоп и госграница — это средства для постижения елочки и сказки.

Все книжки, в смысле — хорошие книжки, они про то же самое — про Джизуса нашего Крайста. Тот же Хэм — не пособие же по спортивному рыболовству оставил. Марлин-рыба — это, между нами, Он и есть. Ну и что, что с мечом? Ангелы тоже бывают с мечом. Не мир, но меч, и бла-бла-бла.

Веничка диктует нам коктейли с клеем БФ, но это суть символы, до которых еще пилить и пилить нашему неокрепшему сознанию.

Итак, в путь, в дорогу, в одиссею, как звали нас классики при царском режиме. В путь, пытливый читатель

Ссамого Питера меня с электричек ссаживали. Первый раз ссадили на платформе СУЙДА. Даже обрадовался, филолог, бенть. Видите: черточка над И? Если отломает ее малолетний преступник, что останется? Какая-то дрянь — «СУИДА». В царстве мрачного СУИДА. Эта палочка над И поднимает градус всего логоса. Если вот здесь напечатать слово «…», то градус всей заметки повысится. Веселее будет. Но бескультурнее. Поэтому лучше вернемся на ту станцию.

С платформы СуЙда сгребали снег двуручной лопатой Он и Она. Да-да! Жить в пристанционной постройке, чтоб всегда кипел электрочайник, сгребать зимой снег, а летом бумажки с вверенной платформы и не читать ничего, кроме ее названия. И тырить уголь с проходящих товарняков…

Этому ли его учили в спецшколе? О нет, его учили подчеркивать зеленой ручкой подлежащее и выделять домиком возвратный суффикс «ся». ВыделятьСЯ учили его. Вот и теперь. Семь кылометров пехом да тырассы.

А навстречу бабка на собачьих санях. Только без собак. Одной ногой на санках, а другой толкается и скользит по улице Суйды. Из магазина: нога уже не гнется. «Собак-то тебе надо, бабуль…» — «Да ты чо, у нас ить такие бегают здоровые лоси, рази их впряжешь…» И унеслась в поля, обдав меня поземкой.

Ана трассе взял латыш. Латыш-дальнобойщик каждое лето бросал работу. Потому что летом не мог не купаться ежедневно в море. Однажды целый год работал в Англии и повстречал там зайца. В Англии латыш рубил капусту. То есть буквально рубил буквально капусту. На поле. Потом из нее делали экологически чистые салаты и подавали к бизнес-ланчу. Вышли латыши на плантацию, а там уже пасется нелегальный заяц. По закону графств Эссекс и Девоншир заяц, имеющий пробег по полю эсквайра свыше тридцати ярдов, считается уже зайчатиной. Три фунта той зайчатины сидят под кочаном. А капуста уже надоела. Тогда Римас говорит: «Айда, дровосеки, устроим ему зайчистку». И вытащили все латыши и один камерунец мачете. (Капусту же рубят мачетями.)

Сжимают латыши кольцо, а заяц не боится. И он смеется им в лицо, во все их сразу лица. (Стихи.)

Даже вообще игнорирует их. Попробовав капусты, заяц невменяем. Передозировка. Сидит с помятой рожей и «торчит», как сказали бы в Балашихе.

Не тронули латыши зайца, и капусту больше не трогали. А зимой в том Ливерпуле снег выпал. Камерунец его сначала боялся, а потом ничего, даже ел.

Ну и тут мелькнул за окном километровый столб. Буду их описывать изредка. Чтоб мелькали, как забор. В этом, кстати, символ России: на заборе из километровых столбов — надпись: «…». Латыш пошел на Москву, а нам — в Белоруссию-сестренку.

На станции Езерищи («Озера», бел.) грелись рыболовы. Приехали на езерище на рыбалищу. Может, картопля обрыдла или не уродилась. Дай, думают, поедем на езерище, поозоруем. И собрались белорусы, облачились в унты и стеганки. Сверху повязали кушаки, бурнусы и томагавки, тулупы, треухи, миклухо-маклаи, опахала и бахилы. Словом, видок у этого племени. У каждого с собой бур, у каждого ящик. На станции ни фига не топили, и рыболовы согревались дыханием.

И Толик с корешем согревались им же. Эти сперва ожидали на Питер — класть там гипсокартон и стекловату. Кореш спал, прикорнув на ледорубе, и во сне бормотал и булькал. А Толик с Одессы всю ночь рассказывал, как ходил через Дунай на «резинке». И как в Чечне воевал наемником. Словом, с утра они с корешем решили уже не ехать в Питер и не класть гипсокартон. А поехали, наоборот, со мной на утреннем «дизеле» в Витебск, и в тамбуре кинули меня на десять евро, и высадили на каком-то полустанке.

Тогда было как бы по фигу. Вера была, что ли. А сейчас, в тепле и тапочках, мне даже страшно за своего персонажа. Надо бы ему послать голубя, что ли, с пальмовой веточкой. Или с еловой, с красным шариком. Чтобы в нем отразился со сплющенной харей — и повеселел. Нет, лучше всего кинуть ему SMS-ку. Прогноз на послепослезавтра. Окажется, что литовцы на Рождество в костелы живых овечек запускают. Трех овечек и одну ослицу. Он зайдет в Св. Анны собор, который, Наполеон сказал, не кисло бы перенести в Париж (шутил, конечно). А она скажет ему: «Смотри, какие у них рогики». Ро-ги-ки!

По пустой трассе — к Витебску. На день рождения к Джей-Си. И здесь вкопаем даже не столб, а километровый указатель. Неважно, докуда. Допустим, такой: «Житомир — 215 км». В цифрах, знаете ли, какая-то надежда.

До Витебска подвезли три мужика в фургоне с тремя бочками солярки. Провести ли аналогию с тремя, например, волхвами, везущими дары? Нет, хорош аналогий. Просто три белоруса, три бочки…

До Полоцка тоже на электричке дотащился. В тамбуре бабка ухахатывалась. «Датая» бабка, но нельзя сказать, чтоб совсем бухая. Задорная бабка.

Подали к станции «дизель», и народ ломанулся по койколавкам. Потому что пилить два часа. Заняли все лавки, достали свои печеньки, семечки, козинаки — давай их щелкать и лузгать с кривыми рожами. И тут бабка отказалась от борьбы. Застряла в тамбуре, с такими же колдырями, и давай ржать. И не просто смеяться, как рабочие люди от Петросяна, а — у-ха-хатываться начала бабка, как птица филин ухахатывается раз в году, обожравшись трын-травы в ночь на Ивана Купалу. А наш народ реагирует на все живое сначала с раздражением. Особенно когда осел без билета в отапливаемом вагоне. Все на тамбур: «Что? Где? Контролеры?» А бабка на них сквозь заиндевелое стекло лыбится — и снова: «Уха-ха-ха-ха…» И сперва крайние скамейки начали душевно оттаивать. На них ведь ездят всякие неформалы: грибники, бичи и «зайцы». А скоро даже спортсмены-лыжники и хазары с баулами — все заулыбались. Может, и вспомнили, что завтра Рождество. Что выходной — точно вспомнили. А крайние уже вовсю чему-то ржали, и какая-то, с бидоном, жалела, что нету толстой Зойки. Потому что когда на пару эти ржут — вообще аттракцион. Так и въехали в Полоцк в приподнятых и светлых чувствах.

На окраине у них стоит танк. Он напоминает о проклятии войны. А в полшестого утра — в автобусе толпа. Никто не платит, все едут на завод.

Автобус дальше не идет, на окраине у него круг. А в сторожке, где спросил кружку чая для согрева, сказали: чая нет. Из ценных вещей у меня — бульонный кубик. До границы сто кэмэ.

В сторону границы лошадь рыжего цвета без номерных знаков тащит сани. На санях — идиллия: белорус, баба, топор и елочка. Спи, елочка. Бай-бай. И какой лесник, какой ботаник бросит в них хотя бы снежком! Эскимосам сам Шимон Перес разрешил бить китов в целях самосознания. Ведь как бывает — вопиюще! Ледоколы стран ЮНЕСКО прокладывают дорожку к заклинившему во льдах кашалоту Алеше. Уже там вся общественность на ушах. Уже Алеше дают вид на жительство в Иллинойсе. И тут на каяке подгребает засаленный Сэм Иванофф и колет Алешу гарпуном в сонную артерию, эдак: «Ччоо!». И нету Алеши. Иванофф, старый алкаш, прет тушу к личному стойбищу. И сбегаются на пиршество ценные песцы и линялые лайки. А ледоколы сами от отчаяния застревают в торосах.

Ну и дальнобойщик-литовец наконец-то довез до границы. У него было три бутылки водки. А можно провезти только одну. Я тогда пошутил. Потому что напрашивалась шутка: может, вмажем — и прятать не надо. И посмеялись оба в знак солидарности.

Там деревенька, притаможенная. Автобус на обочине, без колес. В нем летом молодежь тусуется. В форточку видно зеленого пограничника, который несет тяготы и лишения службы. А граница такая — то поле, то кустарник, то просто кустики. Скудный и захудалый пейзаж. Не менее скуден (если вам интересно) и внутренний мир героя. Вчера — полбуханки черного и кубик бульона (студенты-медики Витебска); сегодня — кубик и полбуханки.

Что сказать про ночную границу… Взять картину Куинджи «Ночь над Днепром». Нет, плохая картина, на ней луна яркая. Возьмем — чего мелочиться — «Черный квадрат». У командира погранотряда на стене висит карта местности. Она вся поделена на квадраты. Переходим ночью — по черному квадрату. Мысленно уменьшим себя до насекомого — мухи. Мы — муха, которая в «Эрмитаже» живет. Ночью выползает из-под таблички, чтобы поползать по шедеврам. «Черный квадрат», подарок «Эрмитажу» от олигарха Потанина, охраняет девушка-милиционер с пистолетом. Муху греет мысль, что, пока она на холсте, даже девушка в форме стрелять не будет…

На ногах, чтоб не мокли, пакеты. Вдоль кустиков. На день рождения к Джей-Си. Летом поле зеленое. А следовая полоса распахана, чтобы следы оставались. А зимой следы везде остаются. Кроме следовой полосы — ее солдаты от снега чистят. В литовском поселке салюты и фейерверки. Шагом иди, иди шагом… Если человек шагом идет, может, он и договорился со всеми. Может, у него в рюкзаке втулки от «Шилки» или он гербарий собрал в Шуйской долине. Короче, деловой человек, со всеми договорился. Шагом…

Дома пухленькие. На одном написано по-литовски. А у крылечек стоят елочки. Светятся. Указатель — и тот по-литовски. До Вильнюса всего ничего. Литовец же и подвез. «Потому что Рождество и надо сочувствовать…» — так мне сказал литовец.

В Вильнюсе кончается проза жизни. И закончить про Рождество надо как-то сказочно… Колобок по-литовски знаете, как будет? Пограндукос! Вот. И смешно, и про границу.