Оригинал материала
1001 ЛАГЕРНАЯ НОЧЬ
В Ереване вышла книга писем Сергея Параджанова
Перебирая тюремные письма Сергея Параджанова, я как бы отсидел с ним полный срок. Читатель и сам испытает похожие чувства. Хотя в этой подборке лишь несколько писем из ста девяноста, отправленных лагерником Параджановым в период с июня 1974 года по декабрь 1977-го, — жене, сыну, сестре, друзьям и коллегам.
...Конец ноября 1975 года. Адресат — сестра Рузанна.
«Пишу не только для тебя, а для всех, что я очень по-другому смотрю на свой арест, т.к. понимаю неизбежность своей изоляции. Действительно, могло быть и все по-другому. Я мог уехать с Украины. Но это — трусость. Я обязан был вылечить сына и потом уехать. Меня просто накрыли. Они хотели меня вообще уничтожить. Сейчас я привык, счастлив, не желаю даже выходить из тюрьмы... Вижу кроны деревьев, небо. Что на свободе? Неустроенность. Позор, которым меня очернили. Встречи и сожаления, которые мне будут оказывать друзья и родичи. Жалость, которую я возбуждаю у всех».
Камера. Блатной мир. Точное определение художника:
«Я живу, как в системе Станиславского: порой сливаюсь с реальностью... Писать, даже новеллы, боюсь. Это ад Данте».
Полное осознание того, что настоящее — реальность, хоть и мнится ирреальным.
«Отсюда уходят на 10—15 дней и возвращаются на 15 лет. Среди этого мира и я. Кем я выйду? Тут отключают радио, если это Вивальди или Шопен. Терпят Огинского, и все. Все противопоказано. Я сумасшедший старик, рисующий, клеющий цветы. Это больше, чем приговор. С кем я? Страшно. Все время страх, угроза ножа и избиения».
В мире изуродованных судеб Параджанов видел сюжеты для новелл, он художнически воспринимал и патологию, и жестокость нравов, и зверства уголовных авторитетов, и справедливость, которая разная для разных людей:
«Рядом со мной лежит мальчик. Ему 18 лет. У него обвинение — убийство. Он убил мачеху! Она при нем избивала отца. Он рисует одну и ту же девушку — свою возлюбленную — и одевает ее в разные платья. Пытается раздеть ее... Он уйдет из тюрьмы в возрасте Христа. Таких новелл у меня уже 1001. Одна страшнее другой. Ни одной случайности».
...Он и там творит чудеса с вещами — клеит, вырезает, штопает, нанизывает...
В конце восьмидесятых годов в Ереванском музее народного творчества открылась первая выставка, составленная из экспонатов Параджанова.
— Это хобби или продолжение творчества? — спросил я Сергея Иосифовича, когда он собственноручно раскладывал экспонаты, подклеивал их, добавлял ереванские штрихи.
— Основа творчества, — лаконично ответил режиссер.
...Напомню: этот разговор был уже после его лагерных лет.
В тюрьме, в жестоком и страшном соседстве, Сергей Параджанов остается собой. Он пишет об удивительно нежных письмах к нему Инны Чуриковой, Глеба Панфилова, Романа Балаяна, Киры Муратовой, о прозаике Гранте Матевосяне, сокамернике Мише Хабидуллине, мудром, красивом и добром мусульманине, о некоем узбеке из Ташкента по имени Рустам, чей первый рисунок он вкладывает в конверт и отправляет Лиле Брик и Василию Катаняну.
Он в тюрьме, но он свободен. Уж лучше так, чем наоборот.
Книга писем издана Армянской национальной фильмотекой и Ереванским музеем Сергея Параджанова, автор проекта и главный редактор — известный киновед Гарегин Закоян, консультант — бессменный директор музея Завен Саркисян.
Ниже приводим несколько писем Сергея Параджанова из затворничества, адресованных Лиле Брик, Василию Катаняну, кинорежиссерам Роману Балаяну и Рубену Геворкянцу.
Письмо Юрия Никулина, посланное Сергею Иосифовичу в лагерь, любезно предоставлено нам директором музея Завеном Саркисяном и публикуется впервые (кстати, в музее более сотни неопубликованных писем к Параджанову от Тарковского, Виктора Шкловского, Никулина, Лили Брик, Романа Балаяна и многих других людей).
Иосиф ВЕРДИЯН, наш соб. корр.
«Дорогая Лиля Юрьевна, Василий Абгарович!
Получил — фиалки! Освоился с новым местом — пишу! Думаю, что все осложняется, надежд никаких. Надо ждать звонка. Это конец срока!!! Жутко, т.к. на эту среду я не рассчитывал. Это строгий режим — отары прокаженных, татуированных, матерщинников. Страшно! Тут я урод, т.к. ничего не понимаю — ни жаргона, ни правил игры. Работаю уборщиком в механическом цеху. Хвалят — услужлив! Часто думаю о Вас. Вы превзошли всех моих друзей благородством. Мне ничего не надо — только одно: пригласите к себе Тарковского, пусть побудет возле Вас — это больше, чем праздник.
Целую Вас всех. С.
1.6.75 г. Стрижавка».
«Дорогие мои Лиля Юрьевна и Василий Абгарович, сидеть я буду весь срок. Это тоже необходимо. Пугает меня одно — это тревога Лили Юрьевны, ее сон и грустные нотки между строк. Вы в произошедшей моей переоценке ценностей и людей оказались удивительными, щедрыми, мудрыми и великими. Вас не одержал тот страх, который овладел близкими моими друзьями на Украине и в Грузии. Я, вероятно, не знаю, за что сижу и сколько буду сидеть. Я признал свою вину и должен был сидеть год. Однако я осужден на пять лет. У меня изъята квартира и лишен мундира художника и мужчины. Но это не главное. Главное — что потом? Что будет в судьбе Светланы, сына и моего искусства, которое я еще не выразил на экране в полную меру?
Вы щедро балуете меня, сына, сестру! Все это меня радует и огорчает, т.к. я не могу найти средств ответить Вам тем же. А что, если я не доживу этот удивительно длинный 1001 ночь и день!!!
Лиля Юрьевна! Я просил Светлану пойти на подвиг и расписаться со мной в условиях изоляции. Т.е., имея сына и ее согласие, в лагерь приедет загс, и мы будем обвенчаны, и нам поднесут даже шампанское. Обряд страшный, но в моем положении удивительно чистый и необходимый. Светлана — умный и красивый человек, понимает мое положение и имела бы право как женщина и друг принять этот крест. Однако она молчит. Как Вы относитесь к этой идее?
Посылаю Вам фото с работ моих друзей Михаила Грицюка и Юлика Сенкевича, они же авторы памятника Тарасу Шевченко у гостиницы «Украина» (Фуженко). Они открывают открытые миры, но талантливо, и персонажи сенсационные — Стравинский, Мравинский, Пастернак, Ростропович, Достоевский и я в образе Прометея. Они прислали свои работы мне, их много, но я посылаю Вам часть — Вам знакомых.
Я задумал серию коллажей, их 3—4, которые посвящены супругам Щедрину — Плисецкой. Это пластические этюды. Назло Григоровичу. Следствие хотело изъять у него запонки Фаберже — орлы и бриллианты, подаренные мною, и два веера 18 века — Буше и Ватто! Он сказал, что он меня плохо знает, забыв о том, что мы, достаточно подвыпившие, явились к Вам в ночи и испугали даму в Вашей квартире. Вас не было.
Я огорчаю Вас письмами. Но они неизбежны. Мне надо набрать сил и сидеть. Уныние и жалость отменяются.
Все присланное Вами — это был праздник. Больше, чем праздник — это Ваш ВИЗИТ.
21.06.76. (Стрижавка)»
«Лиля Юрьевна и Василий Абгарович!
Бандероль с блоком (сигарет) и жвачкой получил. Остальное отказали. Не переживайте! Не беда! Прошу Вас, не терзайте себя. Я на очень строгом режиме! В знак благодарности посылаю Вам и Василию Абгаровичу рукоделия. Не взыщите! Не указываю, что кому. Прошу одно, берегите себя! Может быть, и есть Бог! Мир Босха удивителен. Какой это круг ада по Данту — не знаю. Но для всех я тут сумасшедший старик — что-то проповедующий и клеющий.
Никулин — удивительный человек. Прекрасный художник, и, к сожалению, не удалось (ему) сняться у меня в роли Андерсена. Он — Сирано де Бержерак, а не хохмы, которые он изображает на соцэкране.
Спасибо Вам, мои дорогие и любимые. Пока мне ничего не надо.
Мне сообщили, что меня представят на «химию», но не было пока ни комиссии и не было суда. Надо уметь доигрывать затеянную буффонаду. Это необходимо. Привет всем. Прошу Вас, берегите себя.
При сем четыре коллажа из коры и засушенных цветов.
12.09.75 г.»
«Рома! (Читать в одиночестве) (рисунок)
За день до твоего письма получил (письмо) от Киры Муратовой. Какой нежности и глубины человек. Мудрая, гордая, красивая. Она будет снимать «Княжну Мери». Какое совпадение, что можно взять Наташу Бондарчук, а на княжну Веру — Чурикову. В случае, если она возьмет Виктора Джорбинадзе консультантом, то будет здорово — все имения, костюмы, музей Грибоедова и Военно-Грузинская дорога — все будет предоставлено ей. Мне очень дорого ее внимание и доброта. Рома, «Каштанка» — это действительно может стать гениальным фильмом. В случае, если не утратится главное. Это мир — человек и животное. Человечность и животность. Слияние одного с другим. Пытаюсь подарить тебе три эпизода, думаю, что первый — гениальней».
«17 декабря — год моей изоляции.
Рубик! Дорогой!
Рубик, дорогой. Рад твоему письму!
Все в письме искрится чувством и радостью. И поездка в Тбилиси, и сборник, и работа, плач ребенка. Все это, вероятно, те слагаемые, из которых рождаются произведения.
Все, что касается меня, — это удивительная трагедия, к которой я готовился все десять лет с 1964 г., когда появились «Тени». Моя изоляция естественна и своевременна. Я много рисую и думаю. Писать воздерживаюсь, т. к. подо все надо найти финансовое решение. Рубик, не только врагу, но и другу-художнику я настоятельно желал бы испытать все, что я испытал. Это сурово, даже страшно, но необходимо для становления. Мир ашугов, ангелов и архивов смешон перед патологией жаргонов и просто татуировкой. Конечно, я смешон, так как могу уступить дорогу или место. Это все «западло». Но мне удалось выжить. Пять лет — это срок большой. Я слаб и работаю плохо. Не зарабатываю на ларек, но это не главное. А главное то, что все испытанное и увиденное может погибнуть вместе со мной. Я не мог представить вообще слабость. Укр... не могли сберечь мой авторитет, а рыскали в обвинении и среди 14 статей нашли худшую, чтобы меня скомпрометировать и оскорбить. Но, Рубик-джан, все пройдет. Есть ты, есть мама, есть Рома Балаян и есть ишхан-рыба. Все остальное приложится. Если мне даже не удастся попасть к себе на родину — я был счастлив год-два, когда жил и творил в Армении...
8 декабря 1975 года. Губник»
Параджанову от Юрия Никулина
«Ночь с 14 на 15 августа 1975 года. Москва
Дорогой Сережа!
1. Получил весточку от тебя. Спасибо большое. Все приветы твои переданы нашей семье, которая, в свою очередь, просила написать в письме самые лучшие пожелания тебе.
2. Прости, что так долго не отвечал тебе. Были на это причины. Только не думай, что все это время я не думал о тебе и о твоей Судьбе. Наоборот.
3. Не думай, что я — инициатор этой жуткой картинки на конверте. Я не знал об этом. Узнал, когда уже на почте радостная девочка-телеграфистка протянула мне пачку конвертов с жуткими харями, под которыми написаны фамилии моя и Миши-партнера. Позже я узнал, что подобной рекламы удосужились Карандаш, Олег Попов, Берман, Борис Вяткин (все клоуны). Ужас!
Немного о моей жизни.
Максим. Он женился 9-го (этого месяца). На свадьбе было 35 человек (в основном родственники). Она (Маша) девочка, младше Максима на полгода. В прошлом году поступала в ГИТИС (т/ведческий), но не прошла, а в этом году поступила на вечерний (МГУ — журналистика). Они счастливы. Ну и мы вроде бы тоже. А что делать? Теперь проблема с жильем. Надо все устраивать и продумывать. (Сейчас они в Каневе, в том самом прекрасном, где мы когда-то вместе отдыхали семьями.)
Друзья. Познакомился с милыми людьми: Лилей Брик и Василием Абгаровичем (ее муж). Очень приятные люди. Я впервые был в Переделкине. У них просидел часа полтора, и почти все время говорили о тебе и о... Маяковском.
Навещал в больнице Леву Кулиджанова. Он решил подлечить зубы и слегка отдохнуть (сердце пошаливает).
Звонил несколько раз Тарковскому, но телефон молчит. Видимо, они где-то отдыхают. («Зеркало» видел. Это здорово!)
Враги. Их нет. Какое счастье!
Творческая жизнь. Заканчиваю книгу о цирке и кино. Уже почти три года она лежит грузом на мне. Писать трудно. Если бы знал, что так трудно, — не взялся бы. Но книга будет. Рано или поздно, и один из первых экземпляров — тебе.
Ближайшее будущее. В конце августа на нашей старенькой «Волге» мы переезжаем с Таней в Ленинград, где 5-го открылся сезон Ленинградского цирка. (Параллельно досъемки павильонов на «Ленфильме».)
Надежды. Они есть. Я надеюсь, что у тебя будет все хорошо (во всяком случае, лучше, чем сейчас). А надежды, как ты знаешь, не только «юношу питают». Они должны питать и нас с тобой, которым перевалило уже за 50!
Указания: Будь сдержан. Терпелив. Выполняй все указания, регламенты и инструкции. Не вступай ни в какие конфликты. Это очень важно в твоем положении. Дисциплина — прежде всего. Поверь мне — это ОЧЕНЬ важно.
Эпилог. Прими мои лучшие пожелания и передай привет товарищам, если они у тебя здесь есть. До 29-го я в Москве, так что успеешь ответить.