ТАНЕЦ НАЧИНАЕТСЯ С ЛЕЙКИ

Чтобы каблуки не скользили

Не могу сказать, что любовь моя к русским народным танцам сохранилась в первозданном виде, по крайней мере, когда по телевизору передают народные пляски, я щелкаю переключателем, и, по-моему, это рефлекс. Так же поступают с девятой симфонией Бетховена мои знакомые. Но они ведь не учились девять лет в музыкальной школе, как, впрочем, и я — в школе-студии русского танца при хоре Пятницкого. Ну что, восполним пробелы в образовании? Тем более что и повод подходящий — 30 лет стукнуло. Не танцам, конечно, они постарше будут.

Студия русского танца им. Татьяны Алексеевны Устиновой начинается с воды в лейке, которую разбрызгивают на деревянном полу, чтобы каблуки не скользили. Собственно, с этого начинается любая студия, где танцы — практически жизненная философия. Недавно видела сюжет про великий русский балет: как и любому начинающему, юному Марису Лиепе вручили лейку, а он — вот характерец — побрызгал лишь пятачок деревянного пола исключительно для самого себя.

В студии Устиновой такого бы не потерпели, потому что старожилы русского танца не только непререкаемые авторитеты, но и основатели фамильных династий. Например, Ольга Андреевна Золотова. Она — сама великолепная танцорша, жена танцора, мать танцора, бабушка... Неужели для бабушки внучка пол не побрызгает?

К тому же, не в пример академическому балету, русский танец — это и воспитание, и мораль, и музей русской самобытности, и одно без другого просто не имеет смысла. Чуть выше задрался подол русского сарафана при верчении — и уже, по критериям Ольги Андреевны, не русский танец, а сплошная аморальная профанация. Я вот только не спросила, как она относится к стрептизу в русских же ночных клубах, где сарафаны — из органзы — и задирать не надо, чтобы увидеть пикантные детали нежного тела русской дивчины...

...Что лично мы знаем о русском танце? У меня, например, всплывает детское слово «хоровод», который водят не только вокруг новогодней елки и Деда Мороза со Снегурочкой: «Из лесику, лесу темного», «На горе калина», «Московские хороводы», «По всей России водят хороводы...», «Ивушка», «Зимушка», «Змейка», «Плетень», «Северный хоровод»...

В учебниках по классическому русскому танцу написано: «Распространенные в России танцы утушек, лебедушек балетмейстер интерпретирует как поэзию чистоты, юности, девичества. Движения исполнительниц плавны, искренни чувства единения, любви к...» Лучше даже я не скажу.

Хотя студия прославилась не хороводами, которые, кстати, типичны для Московской области. В Твери, например, всегда танцевали «Калининскую кадриль» от четырех углов, а маленькая Танечка Устинова (будущая лучшая тверская танцовщица, отправленная земляками в Москву на учебу) лежала на печи и наблюдала, как ее бабки, мамки и товарки выбивали из деревянного пола пыль резвыми ножками. Потом Устинова использовала детские воспоминания и возродила «Калининскую кадриль», прославившую ее на весь мир. Кстати, на Западе, наверное, в русских танцах разбираются гораздо лучше нас, так как концерты хора Пятницкого, танцстудии Моисеева и студии Устиновой собирают за границей жуткие аншлаги.

А потом были долгие и увлекательные поездки по родине, по зачуханной родине и уже исчезнувшим с лица земли деревушкам отечественным. Хореографы, балетмейстеры, все — приличные люди, запасались водкой, потому что за бутылку любая старушка-плясунья желала открыть им секреты уходящего в небытие мастерства русского фольклорного танца. В Воронеже Устинова и обнаружила знаменитый танцевальный прием, когда частое-частое перебирание ногами создает обман зрения: то ли сцена кружится, то ли барышни русские по воздуху плывут. На основе этого приема были созданы знаменитые «Березки», а Моисеев и Надеждина (руководитель воронежской школы русского танца) переругались в Министерстве культуры — кто у кого чего украл. Знатоки! Классиков читать надо!

Читать — это я не обмолвилась, нет. У меня в руках книжка Устиновой «Избранные русские народные танцы», где каждое движение танца буквально расписано по тактам — процесс безумно сложный, но необходимый, как воздух. Нам с вами — тоже, так как умерли уже многие бабушки-плясуньи, исчезли с лица родины многие деревушки, а мы вступили в двадцать первый век.