СЛОВАРНЫЙ БОЕЗАПАС

Рисунок С. Аруханова

Почему мы войну не называем войной

Александр Твардовский (ссылаясь на Ленина) писал, что «слово – это тоже дело». Впрочем, не он первый, не он последний – это старая и, в общем, верная максима. Но у слова есть много функций, его жизнь и смысл подчиняются своим законам. Один из них состоит в том, что значение и употребление одних и тех же слов с годами меняется.

Внаше время, когда, вспоминая фразу другого поэта, «все перепуталось», с некоторыми словами происходят интересные метаморфозы. Слово «война», например, все чаще употребляется для обозначения того, что войной не является. А то, что со всей очевидностью является войной, называют по-другому. Если первое явление сейчас более характерно для Запада, особенно для Америки, то второе – для нас. И если в первом случае мы имеем дело с метафорой, то во втором – с нежеланием называть вещи своими именами.

Эти метаморфозы начались не сегодня и даже не вчера. Гоббс доказывал, что «война всех против всех» – свойство человеческой природы. В XIX веке заговорили о торговых войнах, потом о войне с бедностью (отсюда Армия спасения), а ХХ век стал эпохой «войны идей». Но вряд ли кто-то сомневался, что слово «война» здесь – просто фигура речи. Холодная война, которую часто именуют третьей мировой, опуская в обоих случаях кавычки, — это уже нечто большее, это «большая метафора», претендующая на раскрытие сути явления, содержания целой эпохи. Тем не менее это наименование – все-таки условное, метафорическое.

Условность «холодной войны» обнажается уже тем, что нет единого представления о том, когда она началась и когда закончилась. Эти вопросы, особенно второй, становятся предметом споров, как серьезных, профессиональных, так и идеологически-спекулятивных. Их подоплека достаточно проста, но разговоры о «победителях» и «побежденных» в холодной войне связаны с неизбежными и небезвредными последствиями – комплексом победителя, триумфализмом на Западе и комплексом поражения, неполноценности в России. И хотя острота этих споров уже поутихла, стоит напомнить, что Запад не спешил объявлять о своей победе. В начале 90-х годов бывший госсекретарь США Дин Раск сказал: «Я бы не стал говорить о победе в холодной войне. Скорее и мы, и вы просто выжили в ней». А президент Буш первое время советовал своим подчиненным избегать победных реляций.

О поражении нашей страны в «холодной войне» сначала заговорили у нас, причем, как ни странно, в демократическом лагере. Скорее всего, это делалось в стремлении забить еще один «гвоздь» в гроб коммунизма – дескать, совсем плохая система, вот и «холодную войну» проиграла. Система была действительно плохая, но куда важнее другое: есть большая заслуга обеих сторон в том, что «холодная война» так и осталась метафорой, не переросла в глобальный ядерный конфликт; что она окончилась миром, а не взрывом.

Предотвращение реального военного столкновения великих держав было, можно сказать, основным содержанием того периода. Об этом пока мало сказано. Чаще говорят о кризисах, авантюрах, подобных решению разместить советские ракеты на Кубе, за которым последовало рискованное, мягко говоря, решение США решить возникшую проблему путем балансирования на грани войны. Но ведь в конечном счете политики, дипломаты, военные приняли здравые решения. В недавно опубликованной Белым домом «Стратегии национальной безопасности США» сказано: «В период холодной войны, особенно после кубинского кризиса, мы имели дело с соперником, склонным поддерживать статус-кво и избегать риска». Но то же самое можно сказать и о самих США. Обе стороны вели себя в основном ответственно. И слава богу.

Сегодня Америка говорит о войне с террором. В той же «Стратегии...» – документе довольно компактном и хорошо написанном – это понятие упоминается девять раз. Конечно, в данном случае название ближе к реальному содержанию явления, чем в случае с «холодной войной». Без военных, а в основном, скорее, полицейских методов в борьбе с терроризмом не обойтись. Но танки, ракеты, самолеты – весь традиционный арсенал средств ведения войны – плохо подходят для устранения причин терроризма. Да и скажем себе честно: сами эти причины ясны не до конца, а с теми, которые ясны, не так просто совладать.

Слово «война» может действительно превратиться в дело – все новые и новые ракеты и самолеты, которые очень захочется пустить в ход хотя бы для того, чтобы показать, кто в мире хозяин. Но даже если не приписывать Америке подобные мотивы, чрезмерная готовность применить силу всегда чревата неожиданностями и опасностями. Недавно об этом – по-моему, довольно неожиданно для своих американских друзей – высказался президент Чехии Вацлав Гавел.

Вводя войска в Чехословакию в 1968 году, напомнил Гавел, Советский Союз заявлял, что оказывает братскую помощь для спасения в этой стране социализма и защиты ее безопасности. «Как только у нас возникает мысль об интервенции против какой-либо страны во имя защиты людей, мы всегда должны задаться вопросом, хотя бы на минуту, хотя бы в самых сокровенных мыслях, не будет ли это вновь подобной «братской помощью», – сказал президент Чехии.

Забота о безопасности легко может превратиться в культ безопасности, и там, где это – в той или иной мере, по тем или иным, пусть даже очень серьезным причинам, – происходит, безопасность оказывается в самом большом дефиците. Я имею в виду США, Израиль и Россию.

У нас называть войну войной чаще всего избегают. Войны в Афганистане не было, мы просто ввели туда ограниченный воинский контингент. Мы «как бы» не участвовали в войнах в «третьем мире». Советская традиция продолжилась и в демократической России. Если во время первой чеченской кампании хотя бы иногда говорили о «военных действиях», то во время второй – у нас антитеррористическая операция. В российском сознании слово «война» – одно из самых «черных». У власти есть и много других причин избегать этого слова. Но для общества всегда лучше, когда вещи называют своими именами.

После 11 сентября 2001 года «антитерроризм» стал основой нашего сближения с США. Но очень быстро выяснилось, что мы по-разному говорим даже о том, что нас вроде бы сближает, вкладываем в одни и те же слова неодинаковый смысл. Поэтому наши отношения с Америкой можно сегодня считать и называть конструктивными, хорошими, партнерскими, но по-настоящему «нормальными» они до сих пор не стали. И если под них не будет подведена более прочная основа, то рано или поздно придется пожалеть о «неточностях в словоупотреблении» и, вполне возможно, заплатить за них новым отчуждением.