Чтец

Хищное небо до самой земли. На все живое здесь спозаранку охотится небо. Это у вас все живое непременно тянется к солнцу. А у нас, африканцев, напротив, от солнца бежит. Бежать здесь легко — не споткнешься, земля, как асфальт. Сплошь горизонт, и никаких вертикалей. На что незаметен суслик, а если встанет на задние лапки, что тебе слон. Все прибито к земле, и вдруг жираф. И опять только низ. Никто и ничто не возвысится тут.

— Даже птицы? — полюбопытствовал я.

— Даже птицы. Они себе не враги в расплавленном небе плавать. Это я возвышаюсь, поскольку я вождь, — и он рассмеялся, белозубый, как все африканцы. Звали его Ги-Баба. — Мы не избалованный и гордый народ. Видит Бог, мы лишнего у него не попросим. Геенна огненная — это у вас небеса. И Бог ваш бел. И зовете его вы «Отче». Наш же черен и по профессии — кочегар. «Отчим наш, — говорим мы, — время обедать, ну поубавь, пожалуйста, в топке своей огонь!» ...Но Бог наш упрям. У него свой график. Да и когда это молитвы изменяли мироздания ход? И тем не менее я не считаю, что глобус судьбы к нам повернут задом. Его попросту нет у него. Просто мы живем на самом загорелом месте, к тому же мы леса свои извели. Мы самое безлесое, и потому самое воинственное племя, если судить по выразительным шрамам мужчин. И абсолютно неграмотное, если глянуть на отточенные перья женщин, по-бухгалтерски заткнутые, они явно не для письма. Письменность? Да ее у нас нет даже устной. У нас вообще ничего, кроме танцев, нет. Одни ритуальные, приятные не только для глаза, танцы, доводящие нас до экстаза и непомерно увеличивающие наш род. Потому что мы привыкли держать себя в черном теле. Черное тело — наша тень. При таком-то небе, сплошь состоящем из солнца, только больший жар и может спасти. Иными словами, мы клин вышибаем клином, производя элементарный обмен — от жара, что жег нас нещадно днем, мы избавляемся ночью с еще большим жаром. Так или иначе, а вырождение нам не грозит. Вот доказательство — мы самое древнее, но при этом еще и самое многочисленное племя. <...> Мы были пигмеи. Теперь мы нормальные люди. У нас, как у всех, тела больше ума. Раньше мы ели все без разбору. Теперь мы гурманы — нам что-нибудь интеллектуальное подавай.

И ему внимала телесная мгла. И улыбка ее была белозуба.

А днем? Чем они занимаются днем, когда солнце бьет наотмашь? Наверно, охотятся в бесконечном лесу познания, не имея обычного леса для обычных охот...

— Вот что значит нашего солнца не знать! — вскричал Ги-Баба. — Да рядом с ним всякий свет посторонний просто немыслим. Вы ищете истину, да вот она — прямо над головою — сумасшедший источник жизни, несущий смерть, — и вождь показал на светило.

Нет, не случайно здесь мудрость любит в женской тени укрыться. Тем более что другой никакой под рукою нет. Человек здесь сам себе тень — стройная мужская и раскидистая, всегда готовая себя предоставить, женская. Вот стечет окончательно плавка по желобу неба, неслышно шипящая по краям, и они прикоснутся друг к другу носами, перед тем как схватиться за ядра, составляющие любви арсенал. Черные, только из обжига, они само нетерпенье. Они в этом деле тигры, как женщины — тигли в своем. Вокруг скакали уже отлитые дети. Им бы лианы, да нету лиан. Им бы воздуха свежего в их перегретые легкие, да нету воздуха свежего, он на солнце сгорел. Но так или иначе, а уже заготовлены формы. Раздут огонь. И можно уже начинать. Все готово — ночь уже на носу. И она пролетела, сгорев, как бумажка в топке.

Наутро мне представилась взору их родная страна. До нее уже явно дотягивалась чья-то рука, что оставляла свой алчный след на этой равнине.

— Ваша черная светлость, как же так — девушка нетронутого пространства, над которой еще не зависало мужское начало, только и чтимое тут?

— Почему не зависало — они здесь были. Они пытались царапнуть здешнюю целину. Это им на бумагу мы все свои леса извели. Это с них началась Сахара. И это из их походки сочился песок. Пустыня, она буквально за ними шла по пятам. Из молодых он сыпался даже больше, чем из старых, чьи перья едва передвигали свои тонкие ноги, все еще пятная большой белый лист. Мужское начало! Да какое же это мужское начало — на бумаге строчить, на легкомысленно легкой бумаге, абсолютно ничем ее не отяжеляя. Мужчина — охотник, он молча себе прокорм добывает. Из всех зверей это самый умнейший зверь. Настоящий мужчина, это когда женщина, глядя в его оскал, сатанеет. Огромные зубы, в них могут собой любоваться с десяток жен. И вот представьте хищника, скребущего на бумаге. Славословие их не знало границ. Сколько гектаров отборного леса на них извели! «Не проще ли сложить их из камня?» — спросил я однажды зарвавшегося писаку, но дикарь еще не дотумкал что такое «сложить». Он знал только: «Дай мне дерево, а я тебе медовое слово». Чтобы получить тонну бумажной массы, надо вырубить сто семьдесят полноценных деревьев. Писателей тьма, а посему каждую секунду вырубается лес размером в гигантскую пустошь — ваш стадион. Не надо быть птицей, чтобы вниз посмотреть и увидеть, до чего довели борзописцы. Я могу сказать, где начало пустыни, но едва ли смогу сказать, где ее конец.

— Ну, хоть половину ответа: так где же ее начало?

— У Бени-Аббаса в Алжире. Три тысячи километров пути — и вот уже нигерийский (с позволения сказать, город) Кано. И это не самый короткий участок ее. Если учесть, что вся она состоит из начала. Испившие нашу землю дотла писатели, мне даже виделась опасность зуб о них поломать. Но представь себе, раскусил, хотя кто-то из них и кричал, что он самый бессмертный. Сейчас мы посмотрим, какой ты бессмертный. — И он показал на огромный котел.

Что правда, то правда — писатели любят повариться в собственном соку.

— ...Даже в самых необычных из них я видел, в чем их душа, их главная муха в чернильнице их чем-то разбавленной крови. Но хватит вам подражать. Мы не только чернее вас, мы еще и умнее. О, пришелец, я надеюсь, ты не писатель!

— Зря надеешься, вождь, — будто вышел я из укрытия, — но съесть меня, прямо скажем, не всякому по зубам.

— Да я писателями во как сыт, — рубанул он себя по горлу. — Меня удивляет, почему ты не съеден ко мне по пути?

<...> Вождь сидел на своем возвышении и был по сезону раздет. На шее его был неизменный ожерелий набор. Одно меня особенно поразило, состоящее из сморщенных указательных и всегда поучающих пальцев, свисающих к животу.

Солнце во всю стену небоскреба. В три ручья не работал кондиционер, а может, он сам не хочет, чтобы он работал,— дым отечества, слишком горячего отечества дым, так он куда ощутимей.

Главный ридер одного из многочисленных здесь издательств, он мог уделить мне всего лишь пятнадцать минут.