МРАМОР, К СЕРДЦУ ПРИВИТОЙ

Ольга Седакова. Стихи. Проза. Вступ. ст. С. С. Аверинцева. — М.: Эн Эф Кью Ту принт, 2001. — Т. 1—2. — 576 С. + 960 С.

...Умосковского самиздата 1970—1980-х «книжного дизайна» как такового не было. Но почему-то именно стихи Ольги Седаковой всегда бывали перепечатаны на тонкой, почти вощеной или почти рисовой, явно некондиционной для «Кондобумлеспрома», как-то зримо зябнущей в руках бумаге.

Сейчас автор этих стихов — лауреат Европейской премии поэзии (1995), Ватиканской премии им. Вл. Соловьева (1998). Листы самиздата переведены на двенадцать языков — от английского до китайского и албанского. Сама же Ольга Седакова переводит с церковно-славянского, латыни, итальянского, французского, немецкого, английского.

И эти шесть слюдяных и радужных крыл ее русской лирики — несущая конструкция.

В переводах из Синайского Патерика и Постной Триоди, из Теодора Орлеанского, Франциска Ассизского, Петрарки, Элиота, Эзры Паунда, Клоделя, Рильке, Целана — присяга европейской культуре, ее метафизическим корням, эллинскому славянству и латинской меди. И — самостоянье человека как форма сопротивления «своему» времени и глухой пропасти, поглотившей все пространство.

«Мрамор, к сердцу привитой», — говорит она о стихах. Между геральдическим виноградом средневековых миниатюр и бормотанием блаженной Лизаветы на заснеженной паперти церкви в поселке Салтыковка, между фарфоровым Китаем и тем пространством, в котором поэт и созерцатель смотрит на современника, существует ее лирический мир. Твердый и хрупкий, отшлифованный волнами Мраморного моря, абсолютно замкнутый, подобный «камню голубой воды», постоянно мерцающему в стихах Седаковой.

Эти камни, замкнутые, редко рифмованные строфы с прихотливой интонацией, камни той древней, той неправильной, той ручной шлифовки, какую обретали кристаллы в византийских складнях и окладах московских икон.

Проза Ольги Седаковой, вошедшая во второй том нового издания, и размыкает мир стихов, и объясняет его структуру. Мир, в котором «каждая мыльница глядела танком, снятым с вооружения за моральную устарелость», прочитывалось нечто общее в быту и словаре «неспокойного отделения Соловьевки» и областного общества книголюбов, где «красивая председательница говорила по телефону: «Да, с макулатурой ладушки. Ты мне запендрячь По в середину, ну, штук десять там, и Шелли зашпендряй», где загибалось в безвоздушном пространстве начала 1970-х поэтическое поколение «СМОГистов», Леонида Губанова и самой Седаковой, где блистала «танцевальная, фехтовальная огранка жестов» Ю. М. Лотмана, а Тартуский университет с «вопиющим Эврипидом» у входа на законном месте ласковых гипсовых основоположников становился единственной на территории СССР платоновой пещерой, убежищем созерцателя звезд.

Ее «Похвала поэзии», объемные «Воспоминания о Венедикте Ерофееве», «Путешествие в Брянск», дорожная жалоба 1980-х и лучший текст — «Путешествие в Тарту» (1998) выстроены как проза поэта и организованы по законам стиха. Весь пасьянс лиц и деталей разложен как в стихах, но и как в реальной жизни. В жизни метафизического поэта, живущего в России конца ХХ века.

Первая отечественная книга Седаковой вышла в 1991-м и вобрала в себя лирику двух десятилетий. Но и этот двухтомник в полторы тысячи страниц, с серебряными звездами на темно-синем холсте обложки, со вступительной статьей Сергея Аверинцева и с тонкой, как мимика очень закрытого человека, графической строфикой циклов «Дикий шиповник», «Тристан и Изольда», «Старые песни», «Ворота. Окна. Арки», «Китайское путешествие» — только третье ее книжное издание в России.